Мой огромный пёс последние несколько дней постоянно забирался на самые верхние шкафы и бешено лаял в потолок; сначала я пытался согнать его оттуда своей тростью, пока однажды не понял, зачем он на самом деле туда забирался...
Я живу один уже много лет. После травмы ноги мне тяжело долго стоять без опоры, а о том, чтобы залезть на стремянку, вообще не может быть и речи. По дому я передвигаюсь с тростью.
Единственная моя постоянная компания — мой пёс Бруно.
Бруно огромный, тяжёлый пёс, но при этом удивительно спокойный. За все годы он ни разу не портил мебель, не лазил по столам и прекрасно знал, куда ему заходить нельзя.
Поэтому его новое поведение казалось мне совершенно безумным.
Всё началось несколько дней назад. Рано утром я услышал на кухне грохот. Когда пришёл туда, то буквально застыл на месте.
Бруно каким-то образом забрался на самый верх кухонных шкафов, почти под потолок.
— Ты что там делаешь?! — закричал я.
Но пёс даже не посмотрел на меня. Он стоял, широко расставив лапы, смотрел куда-то в угол потолка и громко, яростно лаял.
Я позвал его вниз. Никакой реакции. Тогда я осторожно поднял трость и попытался слегка подтолкнуть его, чтобы заставить спуститься.
— Бруно, вниз! Немедленно!
Но произошло странное. Обычно послушный пёс вдруг зарычал на меня. Не зло — скорее предупреждающе. А потом снова повернулся к потолку и начал лаять ещё громче.
Через несколько минут он всё-таки спрыгнул. Я решил, что на этом всё закончилось. Но на следующий день история повторилась. А потом ещё раз.
Особенно странно Бруно вёл себя ранним утром. Он прибегал на кухню, беспокойно нюхал воздух, вставал передними лапами на столешницу, а затем каким-то невероятным образом снова оказывался наверху.
Каждый раз — в одном и том же месте.
Я начал раздражаться. Сам проверить это место я не мог. Позвать кого-нибудь тоже не хотелось из-за такой глупости.
«Наверняка мышь», — убеждал я себя..
Однако мышь вела себя слишком странно.
Бруно не пытался поймать её, не скреб шкафы и не водил носом вдоль стены. Он лаял несколько раз, потом замолкал и замирал, будто ждал ответа.
В тот вечер я впервые это заметил.
Пёс снова стоял наверху, напряжённый, с поднятыми ушами. Он трижды гавкнул в потолок и замолчал. Несколько секунд на кухне было тихо. Потом откуда-то сверху донёсся едва различимый стук.
Я выключил вытяжку и прислушался.
Стук повторился.
Три коротких удара. Пауза. Ещё два.
— Это ещё что такое? — пробормотал я.
Бруно тихо заскулил и посмотрел на меня. В его глазах не было ни охотничьего азарта, ни обычного собачьего любопытства. Он волновался.
Я постучал тростью по боковой стенке шкафа.
Сверху почти сразу ответили.
Один слабый удар.
У меня по спине прошёл холодок.
Над моей кухней находилась квартира Веры Михайловны. Ей было за семьдесят, она жила одна и почти ни с кем не общалась. Мы здоровались в подъезде, иногда перебрасывались парой фраз возле почтовых ящиков, но в гости друг к другу не ходили.
Я вспомнил, что несколько дней не слышал, как она двигает стулья. Раньше каждое утро сверху раздавалось привычное шарканье, потом начинало бормотать радио. Стены в нашем доме были такими, что соседи невольно знали распорядок друг друга.
Последние дни наверху стояла тишина.
— Бруно, вниз, — сказал я уже совсем другим голосом.
Пёс спрыгнул, едва не опрокинув табурет. Я взял телефон и вышел в подъезд. Бруно пошёл за мной, прижимаясь к ноге.
Подниматься на один этаж пришлось долго. Я держался за перила одной рукой, другой опирался на трость. Пёс несколько раз оглядывался и ждал меня на площадке.
У двери Веры Михайловны я постучал.
— Вера Михайловна!
Никто не ответил.
Я нажал на звонок и долго не отпускал кнопку. За дверью было тихо.
Соседняя квартира приоткрылась. В щели показалось недовольное лицо Людмилы Павловны.
— Вы чего шумите?
— Веру Михайловну давно видели?
Женщина нахмурилась.
— Дня три назад, наверное. А что?
— Не отвечает.
— Может, уехала.
— Куда?
— Откуда я знаю? У неё племянница есть.
— Где живёт племянница?
— В другом городе вроде бы. Или это сестра в другом городе… Я не запоминаю чужую родню.
Бруно подошёл к двери, обнюхал нижний край и вдруг заскулил. Потом лёг на пол и прижал морду к щели.
Я снова ударил тростью по двери.
— Вера Михайловна! Если вы меня слышите, постучите!
Несколько секунд ничего не происходило. Людмила Павловна уже собиралась закрыть дверь, когда из квартиры донёсся слабый звук.
Не голос. Скорее царапанье.
Бруно мгновенно вскочил и залаял.
— Тихо! — прикрикнула соседка. — Весь подъезд разбудите!
— Там человек, — сказал я.
— Какой человек?
— Вера Михайловна там.
— Так откройте.
— Чем?
Мы одновременно посмотрели на дверь. Она была металлической, с двумя замками. Выбить такую плечом можно было только в кино. С моей ногой я скорее сломал бы себя.
Я позвонил в экстренную службу.
Диспетчер несколько раз переспросила, откуда я знаю, что соседка находится внутри.
— Я не знаю, — ответил я. — Но мой пёс знает.
На другом конце повисла короткая пауза.
— Вы слышали голос?
— Стук и царапанье. Она несколько дней не выходит. Пожалуйста, пришлите кого-нибудь.
Людмила Павловна всё это время стояла в дверях. Теперь недовольство с её лица исчезло.
— Может, у председателя есть запасной ключ?
— От чужой квартиры?
— Ну мало ли.
Она начала звонить кому-то из соседей. Через несколько минут на площадке уже собрались четыре человека. Все вспомнили, что давно не видели Веру Михайловну. Один мужчина утверждал, что ещё позавчера чувствовал возле её двери странный запах. Тут же выяснилось, что пахло краской из квартиры этажом выше, но тревоги это уже не уменьшило.
Бруно не отходил от двери. Он то царапал её лапой, то прислушивался.
Спасатели и медики приехали быстро. Вместе с ними пришёл участковый. Меня попросили отвести собаку, но Бруно упёрся всеми четырьмя лапами и не хотел уходить.
— Он не укусит? — спросил один из спасателей.
— Нет. Только дверь без него не открывайте. Он эти несколько дней больше всех старался.
Мужчина непонимающе посмотрел на меня, но спорить не стал.
Замок вскрывали несколько минут. Когда дверь наконец поддалась, из квартиры потянуло затхлым воздухом. В прихожей горел свет. На тумбочке лежала сумка с продуктами, рядом стояли ботинки Веры Михайловны.
Значит, она никуда не уезжала.
— Вера Михайловна! — позвал участковый.
Из глубины квартиры донёсся стон.
Медики бросились внутрь. Я остался на пороге: мешать им и ковылять под ногами не хотелось. Бруно рванулся следом, но я удержал его за ошейник.
Через минуту из кухни крикнули, чтобы принесли носилки.
Веру Михайловну нашли на полу между столом и батареей. Она упала со складного стула, когда пыталась достать что-то с верхней полки. Ударилась головой и повредила бедро. Подняться не смогла.
Телефон остался в комнате. Докричаться до соседей она тоже не сумела. Первые часы ещё пыталась ползти, но сил становилось всё меньше. До воды она не добралась.
Рядом с её рукой лежала металлическая ложка для обуви.
Ею Вера Михайловна и стучала по трубе.
Когда её вынесли в подъезд, она была бледной, почти не открывала глаза. Но, увидев Бруно, слабо пошевелила пальцами.
Пёс подошёл к носилкам и осторожно ткнулся носом в её ладонь.
— Это он, — едва слышно прошептала она.
— Что он? — наклонился фельдшер.
— Слышал меня.
Бруно лизнул её руку и сел рядом.
Один из медиков сказал, что ещё немного — и последствия могли стать гораздо серьёзнее. Вера Михайловна была сильно обезвожена, давление упало, а повреждённая нога уже начала отекать.
Когда носилки унесли, соседи ещё долго стояли на площадке. Все говорили одновременно.
— А я думала, она к родственникам уехала.
— Надо было раньше проверить.
— Почему она никому ключи не оставила?
— В таком возрасте одной жить нельзя.
Слушать это было тяжело. Особенно последнюю фразу.
Я тоже жил один. Тоже никому не оставлял ключей. Тоже мог однажды упасть так, что не добрался бы до телефона. Только у меня был Бруно.
Я медленно спустился домой. Пёс шёл рядом, но на кухню не побежал. Он лёг возле моего кресла, положил голову на лапы и впервые за несколько дней спокойно уснул.
А я смотрел на него и вспоминал, как поднимал трость.
Конечно, я не бил его. Только пытался слегка подтолкнуть, заставить спуститься. Но от этого легче не становилось.
Бруно всё это время не безобразничал. Он звал меня. Пытался объяснить так, как умел.
Он слышал слабые удары через трубы и перекрытия. Наверху они почти терялись, поэтому пёс забирался на шкафы, прижимался ближе к потолку и отвечал лаем. Возможно, Вера Михайловна понимала, что её услышали, и продолжала стучать.
А я несколько дней считал собственного пса непослушным.
На следующий день мне позвонили из больницы. Номер телефона врач нашёл в записной книжке Веры Михайловны. Оказалось, рядом с моим именем у неё было написано: «сосед снизу, с большой собакой».
Операция не требовалась, но восстановление предстояло долгое. Врач попросил найти кого-нибудь из родственников и привезти документы.
В квартире Веры Михайловны мы с участковым обнаружили старую записную книжку. Племянница действительно жила в другом городе. Услышав, что произошло, она расплакалась и пообещала приехать первым же поездом.
До её приезда документами пришлось заниматься мне.
В больницу я пришёл через два дня. Идти было далеко, поэтому взял такси. Бруно остался дома и провожал меня таким взглядом, будто не понимал, почему главного участника спасательной операции не пригласили.
Вера Михайловна лежала у окна. Она выглядела уставшей, но говорила уже уверенно.
— Садитесь, — сказала она. — Вам стоять тяжело.
Я сел на стул рядом с кроватью и передал пакет с вещами.
— Как вы?
— Теперь хорошо. Врачи ругают, соседки звонят, племянница едет. Столько внимания я лет десять не получала.
Она попыталась улыбнуться.
— Расскажите, как всё случилось, — попросил я. — Почему вы стучали именно по трубе?
— Сначала кричала. Потом поняла, что никто не слышит. Ночью попробовала ложкой по батарее ударить. Снизу собака залаяла. Я решила, что случайность. Утром постучала ещё раз — она снова ответила.
— Он.
— Что?
— Бруно — он.
— Простите. Он ответил. Я тогда поняла, что хотя бы не одна. Стучала, когда силы появлялись. Ваш Бруно лаял, а вы почему-то не приходили.
Мне стало стыдно.
— Я думал, он мышь нашёл.
Вера Михайловна посмотрела на меня, потом тихо рассмеялась.
— Хороша мышь. Три дня ложкой по батарее бьёт.
Я тоже засмеялся. Наверное, от облегчения.
— Я ещё и тростью его со шкафа сгонял.
— Значит, он умнее нас обоих. Меня спас, а от вас увернулся.
Перед уходом она попросила привезти фотографию Бруно. Я распечатал самый приличный снимок, где он сидел возле окна с серьёзной мордой. Вера Михайловна поставила фотографию на тумбочку и рассказывала каждой медсестре, что это её спасатель.
Домой она вернулась спустя несколько недель. Племянница предлагала забрать её к себе, но Вера Михайловна отказалась. Они договорились, что та будет приезжать чаще, а на шею ей купили небольшую кнопку для вызова помощи.
В день возвращения я услышал звонок в дверь.
На площадке стояла Вера Михайловна с ходунками. Рядом — её племянница с большой кастрюлей.
— Мы к Бруно, — объявила соседка. — Вы можете тоже присутствовать.
Пёс встретил её так, будто они были знакомы всю жизнь. Он осторожно обошёл ходунки, прижался боком к её ногам и замер.
Вера Михайловна погладила его по голове.
— Ну здравствуй, мой громкий.
Из кастрюли ему достался кусок варёной говядины. Бруно взял его очень аккуратно, проглотил и тут же посмотрел на кастрюлю снова.
— Герой, а совести нет, — сказала Вера Михайловна.
С того дня мы начали общаться. Не потому, что вдруг стали лучшими друзьями, а потому, что оба поняли одну неприятную вещь: одиночество становится особенно опасным, когда человек из гордости делает вид, будто ему никто не нужен.
Каждое утро Вера Михайловна три раза стучала по трубе.
Я отвечал двумя ударами трости по батарее.
Это означало, что у нас обоих всё в порядке.
Иногда первым отвечал Бруно. Он поднимал голову и коротко гавкал. Но на шкафы больше не залезал.
А трость с тех пор я использую только по назначению. Если Бруно вдруг останавливается, настораживается и смотрит туда, где, по моему мнению, ничего нет, я его не ругаю.
Я сначала слушаю.
