В 24 года я вышла замуж за мужчину, который был старше меня на пятьдесят лет. Все вокруг думали, что я вышла за него только из-за денег. Я и сама была уверена, что после его смерти всё его состояние достанется мне. Но через год мой муж умер, и, когда мне позвонил его адвокат, я сразу же поспешила к нотариусу. Но там я узнала нечто такое, от чего у меня едва не подкосились ноги…
Мне было 24 года, когда я вышла замуж.
Моему мужу было 74 года.
Разница в возрасте между нами составляла пятьдесят лет, и, конечно, окружающие постоянно обсуждали наш брак.
Некоторые открыто говорили:
— Она вышла за него только из-за денег.
Некоторые жалели моего мужа.
А другие просто ждали, когда я стану его единственной наследницей.
Я старалась не обращать внимания на чужие слова.
Мой муж был очень богатым человеком.
У него был большой дом, несколько квартир, земельный участок за городом и достаточно денег на банковских счетах.
Он никогда не скрывал, что владеет значительным состоянием.
Но однажды он сказал мне:
— Деньги не делают человека счастливым. Самое главное — успеть сделать что-то полезное, пока у тебя ещё есть такая возможность.
Тогда я не придала его словам особого значения.
Мы прожили вместе всего один год.
А потом однажды утром я проснулась и поняла, что его больше нет.
Мой муж умер во сне.
Для меня его смерть стала полной неожиданностью.
Я была разбита, но где-то глубоко внутри меня уже начали появляться мысли о будущем.
Теперь всё его состояние должно было достаться мне.
По крайней мере, я так думала.
Через несколько дней после похорон мне позвонил его адвокат.
— Нам нужно встретиться у нотариуса, — сказал он.
Я сразу поняла, что речь идёт о наследстве.
Всю дорогу я думала о доме, квартирах и деньгах, которые, как я считала, теперь принадлежали мне.
Когда я вошла в кабинет нотариуса, адвокат моего мужа уже был там.
Нотариус открыл папку с несколькими документами и несколько секунд молча просматривал их.
Затем он посмотрел на меня.
— Вы уверены, что хотите узнать, что написано в завещании?
Этот вопрос даже удивил меня.
— Конечно.
Нотариус тяжело вздохнул.
Затем положил передо мной несколько документов...
Сверху лежало завещание. Я узнала подпись мужа: длинная «В», а дальше росчерк, похожий на забор, который повалило ветром. Глазами я сразу стала искать своё имя. Нашла. Но рядом с ним стояли слова, которых я не понимала.
— «Наследственный фонд», — прочитала я вслух. — Что это значит?
— Это значит, Елизавета Сергеевна, что всё имущество Григория Павловича, — нотариус показал ручкой на строчку, — то есть дом, три квартиры, земельный участок и денежные средства, переходит не вам, а фонду. Фонд зарегистрирован вчера. Управляющий фондом — Аркадий Семёнович.
Адвокат мужа слегка наклонил голову. Ему было лет шестьдесят пять, на похоронах он стоял в тёмном пальто и за всё время не сказал мне ни одного лишнего слова. Он и сейчас молчал.
— А я?
— А вы — выгодоприобретатель. Бенефициар. Вот условия управления фондом, — нотариус переложил верхний лист. — Вам полагается ежемесячная выплата в размере восьмидесяти тысяч рублей. Вы имеете право пожизненно проживать в доме. Фонд оплачивает ваше обучение, если вы решите учиться, по счетам учебного заведения. А всё имущество фонда передаётся вам в собственность по достижении вами тридцати пяти лет. Либо раньше — после получения вами диплома о среднем или высшем медицинском образовании.
Мне было двадцать пять. Я посчитала, и вышло десять лет. Цифра почему-то никак не укладывалась в голове.
— Восемьдесят тысяч, — повторила я. — У него на счетах лежат десятки миллионов, а мне восемьдесят тысяч в месяц?
— Совершенно верно.
— Это же… это как зарплата.
— Это хорошая зарплата, — сухо сказал Аркадий Семёнович. Это было первое, что он произнёс за всю встречу.
Мне захотелось швырнуть в него папку. Вместо этого я спросила, могу ли я отказаться. Нотариус ответил, что могу, но тогда выплаты прекратятся, а имущество останется в фонде и по условиям уйдёт областной больнице, где муж лежал после инфаркта. Ещё он сказал, что мне, как супруге, могла бы полагаться обязательная доля, будь я нетрудоспособной. Но я молодая и здоровая, поэтому ничего такого мне не полагается.
Я впервые в жизни пожалела, что здорова.
Под конец Аркадий Семёнович протянул мне конверт. Обычный, белый, без марки, на нём было написано «Лизе». Почерк я тоже узнала.
— Григорий Павлович просил передать лично.
Конверт я при них открывать не стала. Чтобы не дрожали руки, я засунула его в сумку и вышла. На крыльце нотариальной конторы курил какой-то парень, и я попросила у него сигарету, хотя бросила три года назад. Он дал. Я сделала две затяжки, закашлялась и выбросила.
Домой я ехала на такси. Ехала в дом, который мне не принадлежал.
Надо, наверное, рассказать, как мы вообще познакомились, потому что все думают, будто я его где-то специально подкараулила. Нет. Я работала администратором в стоматологии на Садовой. Григорий Павлович ставил там импланты, восемь штук, и ходил к нам почти полгода. Он всегда приходил на двадцать минут раньше, садился на диван напротив стойки и разгадывал кроссворды. Если не знал слово, спрашивал у меня. Однажды попалось «Отдел головного мозга, восемь букв», и я сказала: «Мозжечок». Он посмотрел на меня поверх очков и спросил, откуда я это знаю. Я ответила, что три года училась в медколледже на фельдшера.
— И что?
— И бросила.
— Почему?
— Потому что жрать было нечего, — сказала я. Мне тогда было всё равно, что он подумает.
Через неделю он позвал меня ужинать. Через три месяца сделал предложение. Я не стану врать, что влюбилась. Я посмотрела на его часы, на его машину с водителем, на то, как он оставлял официанту на чай, и подумала: год, два, ну пять. Потом я буду свободна и обеспечена, мама рассчитается с долгами, Кирилл поступит куда захочет. Мне казалось, что это честная сделка. Тем более он и сам был не дурак и понимал, на ком женится.
Выходит, понимал даже лучше, чем я думала.
Дома было тихо. Валентина, которая приходила готовить три раза в неделю, оставила на плите суп и записку: «Ешьте, а то вы с похорон ничего не ели». Валентина меня не любила. Весь год она называла меня на «вы» и Елизаветой Сергеевной, хотя была старше меня на тридцать пять лет. Но суп оставляла.
Я села на кухне и открыла конверт.
«Лиза.
Если читаешь, значит, я помер, а ты злишься. Злись, имеешь право.
Я знаю, зачем ты за меня пошла. Я не дурак, ты не дура, давай без соплей. Я тоже женился не от большой любви. Мне не хотелось помирать в пустом доме, где только Валентина и телевизор. Ты мне этот год дала. Хороший был год. Спасибо.
Денег я тебе оставляю много. Но не сразу. Если дать сразу, через три года у тебя их не будет. Твоя мать, её банки, её "Лизонька, ну последний раз". Видел я таких. Не обижайся.
Ты говорила, что бросила на третьем курсе. Доучись. А не хочешь — жди тридцати пяти, твоё дело, я уже не проверю. Аркаша будет платить. Он зануда, но честный.
Г.»
Я прочитала его два раза. Потом скомкала, но выбросить не смогла, расправила и положила под сахарницу.
Меня больше всего задело не то, что он не оставил мне денег. Меня задело слово «доучись». Как будто я ребёнок и мне поставили условие: получишь четвёрку за четверть, купят велосипед. Целый год я возила его к кардиологу, учила таблетки по цвету, потому что сам он путал, ночью вставала, если он кашлял. Я научилась водить машину, потому что он сказал, что водителя на обычные поездки держать глупо. Каждое утро я читала ему вслух новости, потому что он плохо видел мелкий шрифт и при этом ненавидел, когда ему что-то пересказывали. Я думала, что всё это работа. Что я её делаю, а потом мне за неё заплатят. Оказалось, что заплатили, восемьдесят тысяч в месяц. А сверху ещё указали, как мне дальше жить.
Вечером позвонила мама.
— Ну? — спросила она без «здравствуй».
Я ей рассказала. Пока я рассказывала, она молчала, и я слышала, как у неё на фоне орёт телевизор.
— Это что же получается, — сказала она наконец, — ты год под этим стариком лежала, и за что? За восемьдесят тысяч?
— Мам.
— Что «мам»? Я тебе что, неправду говорю? Мне из «Быстроденег» уже второй раз звонят, к соседке приходили. Ты знаешь, сколько я должна?
Я знала. Семьсот сорок тысяч в четырёх местах. Сначала она взяла кредит на ремонт ванной, потом занимала на мою свадьбу, «чтобы перед его людьми не позориться», хотя муж оплатил всё сам. После свадьбы она стала занимать уже просто так, потому что дочь теперь богатая и всё равно поможет. Весь этот год я отправляла ей деньги, которые Григорий Павлович давал мне «на себя». Он видел переводы, банковское приложение было в его телефоне. Он ни разу ничего не сказал.
Теперь стало понятно, что он это запомнил.
— Его можно оспорить, — сказала мама. — Завещание это. У Людки на работе так было, у бабки сын оспорил, что бабка была не в себе. Ему семьдесят пять лет было, Лиза. Какой он нормальный?
— Семьдесят четыре.
— Да хоть семьдесят три! Найди юриста.
Юриста я нашла через три дня. Его посоветовала Оксана, с которой мы когда-то работали в стоматологии. Его звали Вадим, ему было лет тридцать, офис у него был в бизнес-центре, где на одном этаже сидели ещё ремонт телефонов и наращивание ресниц. Он прочитал копии документов, присвистнул и откинулся на стуле.
— Смотрите, какая ситуация. Детей у него нет, родители умерли давно, так?
— Так.
— Значит, если завещание признают недействительным, наследство пойдёт по закону. Наследник первой очереди — супруга. Вы. Других нет. Значит, всё ваше. Без фондов, без управляющих, без условий.
— А как его признать недействительным?
— Завещание — это сделка. Сделка, которую совершил человек, не способный понимать значение своих действий, недействительна. Статья сто семьдесят седьмая. Нужна посмертная психиатрическая экспертиза. Нужны медицинские документы и свидетели. — Он посмотрел на меня внимательно. — Вы сами что-нибудь такое замечали? Забывал, путался, заговаривался?
Я хотела сказать «нет». И тут вспомнила про Нину.
Это было в феврале. Он сидел в кресле, я принесла ему таблетки и стакан воды, а он поднял голову и сказал: «Спасибо, Ниночка». Нина — его первая жена, она умерла в две тысячи пятом от рака. Я стояла со стаканом, а он смотрел на меня и, кажется, сам не понимал, что сказал. Потом понял, отвернулся и сказал: «Лиза. Извини». Так было ещё раза три или четыре. Я на него злилась. Не то чтобы ревновала, просто было неприятно, как будто я в чужом пальто.
Я рассказала об этом Вадиму. У него загорелись глаза.
— Вот. Это уже что-то. Ещё что-нибудь? Плиту не выключал? Терялся на улице? Деньги прятал?
— Нет.
— Подумайте. Может, вы просто не обращали внимания. Пожилые люди часто… — он сделал неопределённый жест. — Вы же не врач, вы могли не понять, что это симптомы.
Я поняла, что он мне предлагает. Он говорил это очень аккуратно, но предлагал именно это.
Договор я подписала там же. Пятнадцать процентов от того, что я получу, и сто тысяч сразу «на подготовку». Сто тысяч у меня были, на карте оставалось немного из того, что давал муж. Я отдала их Вадиму и поехала домой. В такси мне было плохо, и я решила, что это от его кофе.
Через неделю в дом приехал Аркадий Семёнович. Он позвонил заранее, сказал, что нужно описать имущество фонда и что он постарается мне не мешать. Он ходил по комнатам с папкой и записывал всё подряд: картины, часы, ковёр в кабинете. Валентина ходила за ним и подсказывала. Мне было противно. Я сидела в гостиной и смотрела, как чужой человек переписывает вещи в доме, где я прожила год.
— Это кресло тоже фонду? — спросила я, когда он подошёл к креслу мужа.
— Тоже.
— А я в нём сижу. Мне за это платить?
Он закрыл папку и посмотрел на меня. Посмотрел не со злостью, а устало.
— Елизавета Сергеевна, я знаю про иск. Нам пришла копия.
— И что?
— Ничего. Это ваше право. Я только скажу вам одну вещь, а дальше решайте сами. Григорий Павлович подписывал завещание в моём присутствии и по его просьбе с видеозаписью. Нотариус задавал ему вопросы, он отвечал. Запись хранится у нотариуса. Если хотите, я попрошу, вам её покажут до суда.
— Зачем?
— Чтобы вы не тратили деньги.
— Свои деньги я трачу как хочу. Вы, кстати, сколько получаете за управление?
Он назвал сумму. Сумма была больше моей. Я так и сказала.
— Да, — ответил он. — Потому что я работаю, а вы пока нет.
Он дописал про кресло и уехал. Запись я смотреть не стала. Ещё не хватало, чтобы он думал, будто я испугалась.
Вадим сказал, что видеозапись ничего не доказывает.
— Двадцать минут нормального разговора у нотариуса? Это ни о чём. При деменции бывают светлые промежутки. Экспертиза всё решит. Главное — ваши показания и показания вашей мамы.
— Мама его видела два раза. На свадьбе и на Новый год.
— Ну и что? Она могла заметить. Он же её как-то не так назвал?
— Он её назвал Тамарой Ивановной. Она Тамара Ивановна.
— Ну, может, переспросил. Вы с ней поговорите.
С мамой говорить не пришлось, она уже всё «вспомнила» сама. По телефону она рассказывала мне, как Григорий Павлович на Новый год три раза спрашивал, как её зовут, и положил в салат сахар вместо соли. Салат резала она сама. Григорий Павлович весь вечер расспрашивал её про работу на почте и смеялся над её рассказами. Я её не перебивала.
Первое заседание было в начале декабря. Небольшой зал районного суда, батарея у окна жарила так, что все сидели в расстёгнутых куртках. Со стороны фонда сидели Аркадий Семёнович и нотариус как третье лицо. С нашей стороны были я, Вадим и мама в своей лучшей кофте с брошкой. Ещё на скамейке у стены сидела Валентина. Я не знала, что её позвали.
Судья была женщина моих маминых лет, в очках на цепочке. Она очень быстро читала и очень медленно говорила. Сначала Вадим зачитал иск. Потом Аркадий Семёнович своим ровным голосом попросил приобщить к делу видеозапись, медицинскую карту из кардиологии и показания свидетеля. Судья приобщила и попросила меня дать объяснения.
Я встала. Вадим под столом показал мне большой палец.
Я рассказала про Нину. Рассказала, как он смотрел на меня и не узнавал. Это была правда, и говорить мне было легко. Судья записывала.
— Были ли другие случаи? — спросила она. — Забывчивость, дезориентация, неадекватное поведение?
Мы с Вадимом это репетировали. Я должна была сказать, что однажды он ушёл гулять и потерялся, а соседи привели его домой. И что он прятал деньги в книги, а потом обвинял Валентину в краже. Он правда держал деньги в книгах, в старом справочнике по сопромату, и прекрасно помнил, где они. А с прогулки его однажды и правда привезли соседи, потому что в марте он поскользнулся у ворот и подвернул ногу. Всё это было, просто не так.
— Однажды он… — начала я и остановилась.
Валентина сидела у стены и смотрела прямо на меня. Ничего особенного в её лице не было. Она просто смотрела, как смотрела весь год, когда я что-нибудь делала не так на её кухне.
— Он ушёл гулять, — сказала я, — и его привели соседи.
— Почему привели?
— Он упал.
— Он заблудился?
Я молчала. Вадим кашлянул.
— Нет, — сказала я. — Он упал у ворот. Подвернул ногу.
Судья подняла на меня глаза поверх очков, совсем как он когда-то в стоматологии, и опять что-то записала.
Потом включили запись. Ноутбук поставили на стол секретаря и развернули экраном к залу, звук был плохой. На экране был кабинет нотариуса, тот самый, где я сидела, и Григорий Павлович в сером пиджаке, который я ему купила, потому что его старый весь залоснился. Значит, это было в конце октября, через три месяца после свадьбы. Нотариус спросил, какое сегодня число. Муж ответил: двадцать восьмое октября, вторник. Нотариус спросил, понимает ли он, что подписывает.
— Понимаю, — сказал Григорий Павлович. — И понимаю, зачем вы снимаете. Правильно делаете. Жена у меня молодая, у жены мать, у матери, я думаю, юрист найдётся. Пусть смотрят.
Мама рядом со мной громко втянула воздух.
— Чтобы потом не было вопросов, — продолжал он, — скажу сам. Я иногда называю жену Ниной. Нина была моя первая жена, мы с ней прожили тридцать один год. Это не маразм. Это я за тридцать лет привык, что, когда мне подают таблетку, это Нина. Лиза на меня за это злится, и правильно. Я стараюсь. Пишите дальше.
Нотариус спросил, почему он выбрал фонд, а не завещал имущество жене напрямую.
Муж помолчал. Потом сказал:
— Потому что она хорошая девка. Ей просто никто ни разу ничего не давал без счёта. И она пока не умеет, чтобы у неё не отнимали.
Запись шла ещё минут десять. Там были вопросы про квартиры, кадастровые номера, суммы на счетах. Он отвечал без бумажки, только один раз переспросил номер участка. Я этого уже почти не слышала.
Валентину допрашивать не стали. Судья сказала, что вопрос о назначении экспертизы рассмотрит на следующем заседании, и объявила перерыв до двадцатого.
В коридоре Вадим взял меня под локоть и отвёл к окну.
— Ничего страшного. Правда, ничего. Запись у нотариуса — это одно, а экспертиза — другое. Эксперты посмотрят карту. У него был инфаркт, атеросклероз, он лежал в больнице, а это сосуды, понимаете? Сосудистая деменция. Это реальная тема. Только в следующий раз, пожалуйста, без самодеятельности. Мы же договаривались.
— Мы договаривались, что я буду врать.
— Мы договаривались, что вы расскажете свои наблюдения.
Мама стояла рядом и кивала. Брошка у неё съехала набок.
— Лиза, ты чего там мямлила? — зашипела она, когда Вадим отошёл позвонить. — Он же сам сказал, что путается! Сам! На записи!
— Мам, он сказал, что не путается.
— Это он так сказал. А на самом деле?
Я не знала, что ей ответить. На самом деле он помнил кадастровый номер участка. Ещё он помнил, что я бросила медколледж на третьем курсе, хотя я сказала ему об этом один раз, у стойки, между двумя пациентами. И про маму с её «Лизонька, последний раз» он тоже всё помнил.
Валентина прошла мимо нас к выходу, застёгивая пуховик. Я её догнала на лестнице.
— Вы бы что сказали? Если бы спросили?
Она остановилась. Подумала.
— Сказала бы, что он до последнего дня проверял чеки из магазина и находил, где я его на сорок рублей обсчитала, — ответила она. — И что вас он ни разу Ниной при мне не назвал. Видимо, при мне стеснялся.
И ушла.
До двадцатого я почти не выходила из дома. Восемьдесят тысяч пришли первого числа, ровно в десять утра. В назначении платежа стояло «Выплата бенефициару согласно условиям управления». Мама в тот же день позвонила и спросила, сколько я могу ей перевести. Я перевела пятьдесят. Тридцать оставила себе, хотя за дом, свет и Валентину платил фонд, и тратить мне их было особо не на что.
Восьмого я поехала к Вадиму. Он сидел в своём кабинете и ел роллы из коробки.
— Я хочу отказаться от иска.
Он отложил палочки.
— Елизавета Сергеевна. Вы понимаете, что если вы откажетесь, то повторно подать будет нельзя? Никогда. По тем же основаниям — никогда.
— Понимаю.
— Вы понимаете, о каких суммах речь? Вам двадцать пять лет. В тридцать пять вы, конечно, всё получите. Но десять лет на подачках у этого… у управляющего.
— Не обязательно десять.
— В смысле?
Я не стала объяснять. Он ещё минут двадцать меня уговаривал, говорил про экспертизу, про сосуды, про то, что сто тысяч я уже потратила и что глупо останавливаться на полдороге. Потом понял, что бесполезно, и сказал, что подготовку я оплатила, а за участие в заседании с меня ещё сорок. Я сказала, что переведу с выплаты. Он ответил «как хотите» и снова взялся за роллы.
Двадцатого я встала в зале и сказала, что отказываюсь от исковых требований. Судья спросила, понимаю ли я последствия. Я сказала, что понимаю. Она разъяснила их ещё раз, медленно, по пунктам, и вынесла определение о прекращении производства. На всё ушло минут пятнадцать. Аркадий Семёнович собрал бумаги в портфель, кивнул мне и ничего не сказал. Я была ему за это благодарна.
Мама в суд не пришла. Она узнала вечером, когда я сама ей позвонила.
Сначала она кричала, потом плакала. Говорила, что я дура, что меня обвёл вокруг пальца мёртвый старик и что её из-за меня посадят. Никто её, конечно, не посадит. Потом она сказала то, что, видимо, давно держала в себе:
— Я тебя для чего растила? Чтобы ты, когда тебе всё в руки упало, сама же и отдала?
— Мне ничего не упало, мам. Я год работала.
— Вот именно! Работала! А теперь опять работать будешь?
Я положила трубку. Посидела на кухне, а потом поднялась в спальню и открыла шкатулку.
В шкатулке лежали серьги. Григорий Павлович подарил мне их на свадьбу: бриллианты, белое золото, в коробочке был сертификат. Ещё было кольцо, помолвочное, и цепочка, которую он подарил просто так, в апреле, сказав, что видел такую на какой-то актрисе. Подарки — моя личная собственность, Аркадий Семёнович не внёс их в опись. Я специально у него спрашивала, когда он переписывал кресло, ещё тогда, назло. Он ответил, что подаренное при жизни принадлежит одаряемому и фонд на это не претендует.
Серьги и цепочку я сдала в ломбард на Ленина, а потом, когда в ломбарде мне назвали цену, забрала и поехала в ювелирную скупку с сертификатом. Там дали в два с половиной раза больше. Этого хватило на три маминых займа из четырёх, самые дорогие, с процентами, которые росли каждый день. Я поехала к ней на автобусе, два часа в один конец, и мы вместе ходили по этим конторам. В последней конторе девочка за стойкой распечатала справку о закрытии долга, и мама держала её так, будто это похоронка.
— А четвёртый? — спросила она на улице.
— Четвёртый твой. Там банк, там проценты нормальные, платёж восемнадцать тысяч. Ты работаешь.
— Лиза…
— Больше не будет, мам. Ни с выплаты, ни потом. Кириллу я помогу, если поступит. Тебе — нет.
Она долго на меня смотрела. Потом сказала, что я стала как он. Я не поняла, хотела ли она меня обидеть.
Кольцо я оставила. Не знаю зачем. Оно лежит в шкатулке, я его не ношу.
В январе я поехала в медколледж. Он почти не изменился за пять лет, только в холле поставили турникеты, и пришлось ждать, пока мне выпишут пропуск. В учебной части сказали, что восстановиться можно на третий курс, но сначала нужно досдать разницу, потому что программа поменялась. Учиться начну с весеннего семестра, на платном отделении. Платить я буду сама, потому что бюджетных мест для восстановленных не бывает. Женщина в учебной части так и сказала: «Сама», и посмотрела на моё пальто.
— За меня заплатит фонд, — сказала я.
— Какой фонд?
— Наследственный. Я вам принесу реквизиты.
Она пожала плечами и выдала мне список. В нём было девять дисциплин и две практики.
Фармакологию у меня когда-то вела Зоя Ивановна Гречко. Она и сейчас её вела. Когда я заглянула на кафедру со своим листком, она сидела над журналом с той же лупой на верёвочке и узнала меня сразу, хотя я уже приготовилась напоминать.
— Воронова? Нет, ты не Воронова была. Сафонова.
— Теперь Воронова.
— Замуж вышла?
— Вышла.
— И что, муж учиться отпустил?
— Муж умер.
Она сняла лупу и положила на журнал.
— Соболезную. Садись. — Она открыла какую-то папку, полистала её. — Хвост у тебя по фармакологии с тех пор так и висит. Помнишь хоть что-нибудь?
— Бета-блокаторы, — сказала я. — Метопролол утром, бисопролол можно на ночь. Варфарин — контроль МНО. Нитроглицерин под язык, сидя, а не стоя, а то давление упадёт и человек грохнется.
Это я выучила не в колледже. Я весь год раскладывала эти таблетки по коробочке с днями недели. Нитроглицерин он держал в кармане халата, и однажды в мае я застала его стоящим у раковины с таблеткой под языком. Я наорала на него и силой посадила на табуретку. Он тогда засмеялся, сказал «да, Нина Петровна» и сразу поправился: «Лиза. Извини».
Зоя Ивановна посмотрела на меня с интересом.
— Ну хоть что-то. Пятнадцатого приходи, будешь сдавать. — Она снова надела лупу. — А скажи мне, Сафонова, раз уж ты пришла. Пять лет тебя не было. Зачем вернулась-то?
Я подумала, не соврать ли ей что-нибудь красивое. Про призвание, например. Или про то, как хочу помогать людям.
— Из-за денег, — честно сказала я.
