Мне пятьдесят один. Возраст, когда уже вроде бы должна быть умная, спокойная, с опытом и внутренним радаром на всяких мутных людей. Ну, по крайней мере, мне так казалось.
А потом я поехала к Виктору на дачу.
Сейчас рассказываю и сама себе удивляюсь. Не потому что история какая-то совсем уж киношная. Нет. В ней как раз самое неприятное то, что всё было очень обычно. Без подвалов, без топоров, без грозы за окном. Просто взрослые люди, суббота, пригород, шашлык, разговоры. И вот среди этой обычности я в какой-то момент поняла, что мне страшно.
С Виктором я познакомилась в районной группе. Там у нас люди то мастера ищут, то котов пристраивают, то спорят, где нормальные помидоры купить. Я написала комментарий под постом про старые фильмы, что люблю «Осенний марафон». Он ответил, что там «вся жизнь в одном мужчине, который не умеет сказать нет». Мне стало смешно, потому что я сама в этом фильме больше всех узнала женщин, которые всё терпят и делают вид, что им нормально.
Так мы и начали переписываться.
Виктор был на два года старше меня. Пятьдесят четыре. Разведён. Дочь взрослая, живёт отдельно. Работал инженером, кажется, где-то в проектировании. Писал грамотно, без этих «привет красавица» и смайликов с розами. Не торопил. Не лез с вопросами про личное. Не называл меня «малышкой», за что я была ему отдельно благодарна. В нашем возрасте слово «малышка» от незнакомого мужчины звучит так, будто он или из секты, или из плохого сериала.
Он много спрашивал про книги, про работу, про мою маму. Я ухаживала тогда за мамой после операции, и он как-то очень спокойно об этом говорил. Не «держись» на автомате, а нормально: «Это тяжело. Вы не забывайте и о себе». Я тогда подумала: вот, взрослый человек. Не мальчик с ветром в голове. Не хвастун. Не охотник за приключениями. Просто спокойный мужчина.
Через две недели он предложил встретиться в кафе. Мы посидели час. Он пришёл в чистой рубашке, пахло от него каким-то простым одеколоном, не сладким. Говорил негромко. Официантке сказал «спасибо» не через губу. Слушал внимательно. Я даже поймала себя на том, что расслабилась.
Потом было ещё две встречи. Парк, кофе навынос, разговоры про дачу. Он рассказывал, что у него домик за городом, старый, от родителей. Я люблю землю. Не так чтобы фанатично, но могу с удовольствием полоть грядки, если меня потом не заставляют этим гордиться. Виктор говорил, что выращивает укроп, яблоки, смородину. Показывал фотографии: деревянная веранда, старый стол, сирень у забора, кот соседский на крыльце.
И вот он сказал:
— Тамара, приезжайте в субботу. Просто посидим на воздухе. Я рыбу запеку. Могу вас забрать от станции, там недалеко.
Я не сразу согласилась. Всё-таки дача. Мужчина. За городом. Да, мне пятьдесят один, но опасность не спрашивает паспорт.
Я сказала:
— Я подумаю.
Он улыбнулся:
— Конечно. Я понимаю. Сейчас времена такие, что осторожность не лишняя.
И вот это «я понимаю» меня подкупило. Понимаете? Он не обиделся. Не начал давить. Не сказал: «Вы что, мне не доверяете?» А это для меня всегда хороший знак. Я же не девочка, чтобы ехать туда, где мне уже на старте выкручивают руки обидой.
Всю неделю я сомневалась. Подруга Лена сказала:
— Ты адрес скинь. И позвони мне оттуда. И не пей.
Я засмеялась:
— Лен, мне что, шестнадцать?
— В шестнадцать тебя хоть мама дома ждала, — сказала Лена. — А сейчас ты её сама ждёшь. Так что скинь адрес.
Адрес я скинула. Лена прислала в ответ большой палец и фотографию Виктора, которую нашла у него на странице, с подписью: «Чтобы я знала, кого искать». Шутила, конечно. Хотя, зная Лену, не совсем.
С мамой я договорилась с соседкой, Валентиной Семёновной. Она на пенсии, живёт этажом ниже, и раньше работала в регистратуре, так что никакие таблетки и памперсы её не пугают. Я ей плачу, когда ухожу надолго. Немного, но она говорит, что не ради денег, а «чтобы не сидеть одной с телевизором». Мы обе делаем вид, что верим. Маме тогда два месяца назад поставили эндопротез тазобедренного сустава, она уже ходила с ходунками, но медленно, и одну её надолго оставлять было нельзя. Я сказала Валентине Семёновне, что вернусь к десяти. Последняя удобная электричка была в 20:52. Я даже записала это время на бумажке и положила в кошелёк. Вот такая я была осторожная.
В субботу я надела джинсы, светлую рубашку и кроссовки. Подумала про платье и не стала. На даче в платье только в кино сидят, а в жизни потом юбку от крыльца отряхиваешь. Взяла с собой коробку конфет и банку маминых огурцов. Мама огурцы, конечно, в этом году не закатывала, это прошлогодние. Но она, когда узнала, что я еду «к мужчине», сказала: «Возьми огурцы. Пусть видит, что у нас семья нормальная». Я не стала спорить. В пятьдесят один год ехать на свидание с банкой маминых огурцов в сумке — смешно, но мне почему-то тоже было приятно.
Виктор встретил меня на станции. Машина у него была старенькая «Шкода», чистая внутри, на заднем сиденье лежал плед и пакет с углём. Он вышел, открыл мне дверь. Не так, знаете, напоказ, с поклоном, а просто открыл, как будто так и надо.
— Доехали нормально? — спросил он. — Там в электричке по субботам иногда как в консервной банке.
— Нормально. Даже села.
— Повезло.
Мы поехали. По дороге он сказал:
— Тамара, я забыл предупредить. Ко мне ещё друзья подъедут, Гена с Ирой. Мы с Геной вместе тридцать лет работали, ещё с института. Вы не против? Я подумал… Ну, чтобы вам спокойнее было. Не одна за городом с малознакомым мужиком.
И знаете, что я почувствовала? Облегчение. Честное слово. Я ещё подумала: какой же он деликатный. Сам догадался, что мне может быть неуютно, и позаботился. Я даже Лене написала из машины: «Будут ещё его друзья, семейная пара. Всё прилично». Лена ответила: «Ну ладно. Всё равно позвони».
Дача была такая же, как на фотографиях. Старый домик, обшитый вагонкой, когда-то покрашенный в зелёный, теперь в такой цвет, который бывает только у дачных домиков, — между мхом и усталостью. Веранда, стол, сирень у забора уже отцвела. Грядки ровные. Укроп правда рос, и смородина правда была, чёрная и красная. Я сразу пошла к смородине, как ребёнок, сорвала горсть и только потом подумала, что надо было спросить.
— Ешьте, ешьте, — сказал Виктор. — Её некому есть. Дочь не приезжает почти.
Дом был маленький: веранда, кухонька, две комнаты, а за ними ещё что-то вроде пристройки, дверь туда была закрыта. Виктор провёл меня по дому быстро, показал кухню, где умывальник, где полотенца.
— А там? — спросила я про закрытую дверь. Не из любопытства даже, а так, к слову.
— Кладовка. Там бардак, не смотрите, мне стыдно.
Я и не стала смотреть. У всех на дачах есть комната, куда стыдно смотреть. У меня самой такой была вся лоджия.
Только запах я тогда заметила. Слабый совсем. Под освежителем «Морской бриз», который в этом доме был щедро распылён, как будто кто-то утром прошёлся с баллончиком по всем углам. А под бризом — тот запах, который я за последние два месяца выучила лучше, чем запах собственных духов. Хлоргексидин, присыпка и ещё то, что никакой присыпкой до конца не перебьёшь. Я поморщилась и подумала: ну, старый дом, мыши, может, сыро. Понимаете, я сама себе объяснила. Очень быстро и очень удобно.
Гена с Ирой приехали примерно через час. Гена был крупный, громкий, с животом и в кепке с надписью «Рыбалка — это жизнь». Ира, наоборот, худенькая, коротко стриженная, с такими руками, какие бывают у людей, которые много моют и много носят. Гена сразу полез ко мне обниматься, как к старой знакомой, а Ира просто кивнула и сказала:
— Ира. Очень приятно.
И пошла в дом с пакетом из аптеки. Я видела, как она открыла холодильник и что-то туда положила на нижнюю полку.
— Это Витьке, — сказала она, хотя я ничего не спрашивала.
Ну, Витьке и Витьке. Мало ли. Мужику пятьдесят четыре, давление, сахар, у кого сейчас этого нет.
Дальше всё было хорошо. Правда хорошо, я не преувеличиваю. Виктор возился с рыбой, обмазывал её чем-то, заворачивал в фольгу. Гена разжигал мангал и рассказывал, как они с Виктором в девяностые проектировали котельную для какого-то бандита и как тот бандит потом расплатился с ними импортным телевизором, одним на двоих.
— И мы его полгода друг другу возили, — смеялся Гена. — Месяц у меня, месяц у него. Как ребёнка после развода.
— Гена, — сказала Ира.
— А что? Я ж про телевизор.
Виктор улыбнулся, но как-то коротко. Я это отметила и тут же забыла.
Мы сели за стол на веранде. Виктор поставил бутылку белого вина, Гена достал коньяк. Мне налили вина, я пригубила, помня Ленино «не пей». Рыба была вкусная. Огурцы мамины всем понравились, Гена съел полбанки и сказал, что таких огурцов не ел с тех пор, как умерла тёща.
— Тёща у него была как прокурор, — сказала Ира. — Но огурцы, да, делала.
А потом Ира спросила про маму. Виктор, видимо, рассказал им, что я ухаживаю за мамой после операции. Я не удивилась. Ну рассказал и рассказал, это же не тайна.
— А что делали? — спросила Ира. — Тазобедренный?
— Да. Эндопротез.
— Кроверазжижающие колете?
— Колола первый месяц. Теперь таблетки.
— Сами колете или медсестру вызывали?
— Сама. Меня в больнице научили. Ничего сложного, в живот, складочку собрать и всё.
Ира кивнула. Посмотрела на меня внимательно, как будто я ей не про маму рассказывала, а сдавала экзамен.
— А поворачивать её как, одна справляетесь? Она у вас крупная?
— Ну, не маленькая. Килограммов восемьдесят. Справляюсь. Там есть приёмы, если ногами работать, а не спиной, то нормально.
— А пролежней не было?
— Нет. Я следила.
— Молодец, — сказала Ира. Без улыбки. Просто констатировала.
А Гена хлопнул Виктора по плечу и сказал:
— Ну, Вить. Золото.
Я засмеялась. Мне, честно говоря, было приятно. Последние два месяца меня никто не хвалил. Мама не хвалит, ей больно и обидно, что она теперь «как развалина», она злится на всё подряд и на меня в первую очередь. На работе у меня бухгалтерия в школе, там тоже не до похвал, там у всех свои мамы и свои отчёты. А тут сидят взрослые люди и говорят, что я молодец и золото. Я тогда раскраснелась, как дура, и стала ещё рассказывать: и про то, как ходунки выбирала, и про то, как поручни в ванной сама прикручивала, потому что мастера не дождалась.
Виктор слушал и молчал. Смотрел на меня так тепло, что мне хотелось говорить дальше.
Вот сейчас, когда я это вспоминаю, мне хочется взять ту себя за плечи и встряхнуть. Не потому что я сказала что-то лишнее. А потому что я не услышала, что меня не про маму спрашивают. Меня спрашивали про меня. Сколько я выдержу.
Темнеть стало около восьми. Комары пошли. Гена налил себе ещё коньяку и налил Виктору, и Виктор выпил. Я посмотрела на часы. Восемь двадцать. До электрички полчаса, до станции, Виктор говорил, минут десять на машине.
— Виктор, — сказала я. — Мне, наверное, пора. Электричка в 20:52. Меня мама ждёт, и соседка с ней до десяти.
Он посмотрел на рюмку, потом на меня.
— Тамара, я же выпил. Я за руль не сяду. Простите, я как-то… не подумал.
— Гена тоже, — сказала Ира. — Да и я не вожу.
— Ну я пешком дойду. Сколько тут до станции?
— Километра четыре, — сказал Гена. — Через лес. Тамар, ты чего, ночью через лес? Оставайся. Мы тоже остаёмся. Вить, ты ж комнату приготовил?
— Приготовил, — сказал Виктор. — Я подумал, вдруг засидимся. Там всё чистое, бельё новое. Я на веранде лягу, если что, вы не думайте.
Вот тут мне стало не по себе первый раз. Не страшно ещё, а именно не по себе. Потому что он подумал про комнату и про бельё, а про то, что выпьет и не сможет меня отвезти, не подумал. Инженер. Человек, который тридцать лет проектирует котельные и считает, где какая труба пройдёт.
— Мне надо маме позвонить, — сказала я и вышла с веранды.
Позвонила Валентине Семёновне. Та сказала, что всё хорошо, мама поела, смотрит «Пусть говорят», а она может посидеть и до одиннадцати, ничего страшного. Я сказала спасибо и что постараюсь. Потом позвонила Лене. Лена не ответила, у неё внук в ту субботу ночевал, она, наверное, его купала. Я написала: «Всё нормально, но я, кажется, опоздала на электричку». И пошла в дом в туалет. Туалет у Виктора был в доме, пристроенный, с нормальным унитазом. Он мне показывал. Сказал: «Направо по коридору, вторая дверь».
Я свернула не туда. Честно. Там было темно, выключатель я не нашла, а в конце коридора из-под двери пробивался свет, слабый, жёлтый. Я подумала, что это и есть туалет, где свет забыли выключить, и открыла.
Это была та самая кладовка.
Там стояла функциональная кровать. Такая, с рычагами, с поручнями по бокам. Точно такую я брала напрокат для мамы и потом вернула через три недели, потому что мама начала вставать. На кровати лежала старуха. Маленькая, сухая, в ночной рубашке в мелкий цветочек, укрытая до подбородка. Горел ночник. На тумбочке стояли поильник, тюбик крема от пролежней, упаковка влажных салфеток, а рядом с ночником белая коробочка с антенной. Радионяня. Я такую тоже знаю, мы маме не брали, у нас квартира маленькая, и так всё слышно.
На стене над тумбочкой висел листок, прикреплённый кнопкой. Почерк аккуратный, мелкий, женский.
«Клексан 20:00 — в живот, чередовать стороны. Поворачивать каждые 2–3 часа, ночью в 24:00 и 4:00. Кормить протёртым, пьёт плохо, предлагать каждый час. Памперсы L — в шкафу. Крем — на крестец и пятки. Если зовёт Галю — не спорить».
Я стояла и смотрела на этот листок. И я, понимаете, сразу узнала почерк, хотя ни разу его не видела. Это был Ирин почерк. Почерк женщины, которая положила в холодильник пакет «для Витьки», а в пакете был клексан. А в 20:00 был ещё светло, мы сидели на веранде, и Ира как раз куда-то отходила минут на десять, сказала, что «руки помыть».
— Галя? — сказала старуха. — Галя, это ты?
Голос был слабый, но ясный.
— Нет, — сказала я. — Я Тамара.
— Галя, пить.
Я взяла поильник. Я не могла не взять, вы понимаете. У меня руки сами это сделали, они за два месяца привыкли. Я подложила ей ладонь под затылок, приподняла, поднесла носик к губам. Она сделала три глотка и закашлялась. Я подождала, пока откашляется, вытерла ей подбородок салфеткой. Проверила, сухо ли под ней, через одеяло, ладонью, так, как я маму проверяю. Было сухо. Ира, видимо, перед ужином поменяла.
— Ты вернулась, — сказала старуха и закрыла глаза. — Я Вите говорила, что ты вернёшься.
Я поправила ей одеяло и вышла. Прикрыла дверь. Постояла в коридоре. А потом зачем-то открыла соседнюю дверь, ту, где была «моя» комната. Свет там включился нормально. Кровать, застеленная новым бельём, ещё со складками от упаковки. Полотенце сложено. На тумбочке стакан воды. А на подушке лежала вторая часть радионяни. Приёмник. Включённый, с зелёной лампочкой. Из него было слышно, как в соседней комнате дышит старуха.
Вот тогда мне и стало страшно.
Я долго потом думала, чего именно я испугалась. Ведь никто меня не трогал. Никто не запирал. Наоборот, все были со мной очень милы. Но я стояла над этой подушкой и вдруг увидела весь день целиком, как его видели они. Станция. «Ещё друзья подъедут, чтобы вам спокойнее было». Ира с аптечным пакетом. «Сами колете или медсестру вызывали?» «Поворачивать одна справляетесь?» «Золото, Вить». Рюмка коньяку в двадцать минут девятого. Новое бельё. Приёмник на подушке. Меня никто не собирался обижать. Меня собирались оставить. Поставить на место, как ставят новую деталь, которая подошла по размеру. И за столом все трое это знали, а я одна сидела и рассказывала про поручни в ванной и радовалась, что меня хвалят.
Страшно было не от них. Страшно было оттого, как хорошо я подошла.
Я выключила приёмник. Просто нажала кнопку, и зелёная лампочка погасла. Потом вышла на веранду.
Они сидели и разговаривали вполголоса, и когда я вошла, замолчали. Не резко, а так, как замолкают люди, которые говорили о тебе, но ничего плохого не говорили. Гена даже улыбнулся.
— Нашла туалет? — спросил он.
— Нашла, — сказала я. — Не тот. Виктор, как зовут вашу маму?
Виктор поставил рюмку. Долго ставил, аккуратно, как будто она могла взорваться.
— Антонина Павловна, — сказал он.
— Она пить просила. Я ей дала. Она меня Галей назвала.
— Это моя бывшая жена, — сказал Виктор.
— Я поняла.
Мы помолчали. Ира достала сигареты и закурила, хотя до этого весь вечер не курила.
— Тамара, — сказал Виктор. — Я хотел сказать. Правда хотел. Сегодня. Я думал, вот посидим, вы увидите, что я нормальный человек, что люди у меня нормальные, а потом я вам расскажу.
— А если бы сразу рассказали?
— Вы бы не приехали.
— Не приехала бы, — согласилась я.
— Ну вот.
Он сказал это без вызова. Просто как факт. Как будто посчитал нагрузку на балку и сообщил результат.
— А почему она в кладовке?
— Это не кладовка. Это её комната. Там окно на юг, тепло. Она там всегда спала, ещё при отце. Просто… я убрал туда всё, чтобы вы не… Ну, чтобы не с порога.
— А в городе с кем она живёт?
— Она здесь живёт, — сказала Ира. — С мая. В городе квартира на пятом этаже без лифта, её оттуда не вынести даже до скорой. Здесь хоть воздух. Витя приезжает в пятницу вечером, уезжает в понедельник в шесть утра. Со вторника по пятницу я езжу. Через день. Мы тут недалеко, в соседнем СНТ, у нас дом. А в среду соседка заходит, Людмила, ей Витя тоже платит.
— Ира медсестра, — сказал Гена. — В поликлинике тридцать лет отработала. Сейчас на пенсии, но руки-то есть.
— Есть, — сказала Ира и посмотрела на свои руки. — Полтора года уже есть. Сначала в городе, после инсульта, потом сюда. Я, Тамара, в отпуск хочу. Я внука в последний раз видела в апреле. Дочка в Краснодаре, зовёт, а я тут клексан колю. Я Вите сказала: или ты кого-то находишь, или я осенью ухожу, и ищи сиделку, а ты знаешь, сколько это стоит с проживанием.
— Ира, — сказал Виктор.
— Что «Ира»? Я ей правду говорю. Ей можно правду сказать, она взрослая.
Мне, как ни странно, в тот момент Ира понравилась больше всех. Она хотя бы говорила.
— И вы приехали посмотреть, гожусь ли я, — сказала я.
— Я приехала посмотреть, нормальная ли вы, — сказала Ира. — Мало ли кого он в интернете найдёт. Одна у него уже была в прошлом году, из этой же вашей группы. Приехала, увидела Антонину Павловну и на такси уехала через двадцать минут. Я Вите сказала: в следующий раз я хоть посмотрю сначала, а то он сам как ребёнок.
— Значит, я не первая.
Виктор покраснел. Впервые за все четыре встречи я увидела, что он может растеряться.
— Тамара, это не так, как вы думаете.
— А как?
— Вы мне правда понравились. Правда. Я с вами разговаривал, и мне… Мне давно ни с кем так не разговаривалось. Про «Осенний марафон», про книги. Это не было… это не для того.
— А про маму мою вы спрашивали для чего?
Он помолчал.
— И для того тоже, — сказал он честно. И это было, наверное, самое ужасное, что он мог сказать, и самое честное.
Гена кашлянул.
— Тамар, ну ты не думай, никто ж тебя не неволит. Посидели, поговорили. Витька же не предлагает тебе завтра с вещами переезжать.
— А приёмник на подушке зачем?
Гена посмотрел на Иру. Ира посмотрела в сторону.
— Это я положила, — сказала она. — Машинально. Я всегда туда кладу, когда ночую. Я ж думала, я в той комнате лягу, а вас Витя на диван…
Это могло быть правдой. Могло и не быть. Я до сих пор не знаю. И какая разница, честно говоря.
Виктор встал, подошёл к перилам веранды, постоял спиной ко мне.
— Тамара, я не прошу ничего сейчас. Я просто скажу, как думал. Вы одна, я один. У вас мама, у меня мама. Вы с мамой в двушке, я знаю, вы говорили. Здесь дом. Его можно утеплить, я узнавал, газ по улице проведут в следующем году. Можно было бы вашу маму сюда, вместе. Ира бы показала, что как. Я зарабатываю нормально, я бы… Я бы и деньгами помогал, вы бы на работе могли на полставки…
— Витя, — сказала Ира очень тихо. — Ну не так же.
— А как? — он повернулся. — Как, Ир? Я не умею красиво. Я два года живу от понедельника до пятницы. Галя ушла, потому что не выдержала, я её не виню, она двадцать лет со мной прожила, а с мамой они никогда не ладили. Дочь приезжает раз в два месяца и плачет на кухне. Я тоже, может, хочу, чтобы кто-то рядом был. Чтобы пришёл в пятницу, а тут человек. Это что, преступление?
— Нет, — сказала я. — Не преступление.
И правда не преступление. Я это понимала тогда и понимаю сейчас. Мне было его жалко. Мне и сейчас его жалко. Он не злодей. Он инженер, который нашёл задачу и нашёл решение, и решение у него получилось очень логичное. Две больные мамы, один дом с окном на юг, одна женщина, которая уже умеет колоть в живот и поворачивать восемьдесят килограммов, если работать ногами, а не спиной. Всё сходится. Только меня в этом решении не было. Были мои руки.
Я ведь, знаете, и сама два месяца так живу. Работа, аптека, мама, «Пусть говорят» в соседней комнате, памперсы в шкафу. Я не жалуюсь. Это моя мама, и я её люблю, даже когда она кричит, что я её уронить хочу. Но я ехала сюда в субботу в светлой рубашке не для того, чтобы мне показали ещё одну такую же жизнь, только с сиренью у забора. Я ехала, чтобы на один вечер побыть просто женщиной, к которой приехал мужчина и запёк рыбу. Чтобы смородину сорвать без спроса.
— Я поеду, — сказала я.
— Тамара, ночь, лес…
— Я такси вызову.
Я открыла приложение. Оно думало долго, потом показало: подача сорок минут, стоимость три тысячи сто. Я нажала «заказать». Три тысячи сто — это у меня было отложено маме на новые ходунки, потому что старые скрипят. Ничего, поскрипят ещё.
Виктор хотел что-то сказать, но Ира встала.
— Вить, иди к матери. Время двенадцатый почти скоро, её поворачивать. Я Тамару провожу.
Он посмотрел на меня. Я ничего не сказала. Он ушёл в дом.
Гена остался сидеть, налил себе коньяку, потом посмотрел на рюмку и отодвинул.
— Ты, Тамар, не обижайся, — сказал он. — Он правда хороший мужик. Он мне в девяносто восьмом жизнь спас, когда меня с работы выкинули. Полгода за меня кредит платил.
— Я верю, — сказала я.
И я правда верила.
Мы с Ирой вышли за калитку. Там стояла скамейка, старая, из доски на двух чурбаках. Мы сели. Ира курила, я отгоняла комаров. Фонарь был один на всю улицу, через три участка. Где-то лаяла собака, кто-то слушал радио, у кого-то на соседней даче ещё доходил шашлык, пахло дымом.
— Ты меня извини, — сказала Ира. — Про экзамен. Это я придумала, с вопросами. Витя бы сам до утра не спросил.
— Я поняла.
— Я Гальку понимаю, — сказала она, помолчав. — Она мне подруга была. Она ушла, и я на неё год злилась. А потом сама полтора года тут поездила и перестала злиться. Ты не думай, он не плохой. Он просто не видит, где кончается задача и начинается человек.
— А вы видите?
Ира засмеялась. Коротко, без удовольствия.
— Я, Тамара, тридцать лет в поликлинике. Я уже вообще ничего не вижу. Я вижу, что я устала. И что если ты уедешь, я в октябре никуда не поеду.
— Мне жаль, — сказала я.
— Да ладно. Не тебе же жалеть. — Она затушила сигарету о чурбак. — Сиделку найдём. Дорого, но найдём. Витя квартиру в городе сдаст, он давно хотел, всё тянул. Мать не хотел чужим отдавать. Ну вот теперь придётся.
Я подумала: так тебе было бы проще, если бы я осталась. И сама же себе ответила: а мне — нет.
Такси пришло через сорок пять минут. Водитель, молодой парень, долго искал наш проезд и злился. Ира помахала мне рукой и пошла обратно, не дожидаясь, пока мы отъедем. Виктор не вышел. Я видела в окне пристройки жёлтый свет ночника и тень, которая наклонялась над кроватью. Двенадцатый час. Поворачивать.
В машине я позвонила Лене. Она взяла сразу, сонная.
— Ты где? Я тебе писала.
— Еду домой. На такси.
— Что случилось?
Я хотела рассказать. И не смогла. Не потому что плакала, я не плакала. Просто я не знала, с какого места начать, чтобы это не звучало как ерунда. Потому что, если пересказать, это ведь действительно ерунда. Мужчина пригласил на дачу, там его больная мать и друзья. Никто не обидел. Накормили рыбой.
— Ничего не случилось, — сказала я. — Я не пила.
— Тамара.
— Лен, завтра. Правда. Я тебе завтра расскажу.
Домой я приехала без двадцати двенадцать. Валентина Семёновна спала в кресле перед выключенным телевизором, в очках. Я её разбудила, отдала ей деньги, она взяла и сказала: «Да ну зачем, Тамарочка», — и положила в карман халата. Мама спала. Я заглянула к ней, проверила рукой, сухо ли. Было сухо. Я села на кухне и сидела, наверное, час, ничего не делая. Даже телефон не открывала.
Утром мама спросила:
— Ну? Как он?
— Нормальный, — сказала я. — Огурцы понравились.
— А что так рано вернулась? Валька сказала, ты до двенадцати обещала.
— До десяти, мам.
— Ну, всё равно. Не понравился, значит.
— Понравился, — сказала я. И сама удивилась, что не соврала.
Виктор написал в воскресенье вечером. Длинное сообщение, видно, что писал долго, без ошибок, с запятыми. Что ему стыдно. Что он не должен был так. Что Ира права, он «не умеет по-человечески». Что я ему действительно понравилась и это было не только из-за мамы, и если я когда-нибудь захочу просто сходить в кафе, без всего этого, он будет рад. Что он понимает, если не захочу.
Опять «понимаю». Я перечитала это сообщение три раза. Потом ответила. Одно предложение, я его долго выбирала:
«Виктор, я вам верю, но в кафе я не пойду, потому что я теперь всегда буду знать, что вы смотрите на мои руки».
Он ответил: «Понимаю. Спасибо, что ответили». И больше не писал.
Лене я всё рассказала в понедельник после работы. Мы сидели у неё, внук рисовал за столом динозавров. Лена слушала, потом сказала:
— Слушай. Ну а если честно? Он же не сволочь. Дом, руки на месте, не пьёт особо. Мать не вечная.
— Лена.
— Я не говорю, что надо было. Я говорю, что многие бы остались.
— Я знаю, — сказала я. — В этом и дело.
Она помолчала и больше про это не говорила. Только потом, когда я уже уходила, сказала в прихожей:
— А огурцы-то он твои съел.
— Гена съел, — сказала я. — Полбанки.
Через три недели, в конце сентября, я листала нашу районную группу. Там опять искали мастера, пристраивали котёнка и ругались из-за парковки. И среди этого был пост. Без фотографии, без смайликов, грамотный, с запятыми:
«Ищу сиделку с проживанием для пожилой женщины после инсульта, лежачая, дача в СНТ, 40 минут от города, дом тёплый, отдельная комната. Медицинский опыт обязателен. Оплата обсуждается, достойная. Виктор».
Под постом было четыре комментария. Две женщины спрашивали про оплату, одна писала, что такие дачи зимой не протопишь. А четвёртый, самый первый, был от Иры: «Подтверждаю, работодатель адекватный, мама спокойная, всему научу».
Я долго смотрела на этот пост. У меня был телефон сиделки, которая приходила к маме в первые дни после выписки, когда я ещё сама ничего не умела. Хорошая женщина, Наиля, с медицинским образованием, искала как раз постоянное место. Мне было бы проще всего промолчать. Я открыла личные сообщения, набрала Виктору её имя и номер, без единого лишнего слова, и нажала «отправить», пока не передумала.
Он прочитал почти сразу. Ответил: «Спасибо, Тамара».
И я впервые за всё наше знакомство заметила, что он ни разу не написал мне «понимаю».
