Едва Гром увидел Марину в открытом гробу, как стремительно бросился вперёд. Волк одним прыжком оказался рядом с женщиной, лежавшей в белом свадебном платье, прижался к ней и замер. По залу прокатился испуганный вздох, но зверь не проявлял агрессии и словно никого вокруг не замечал.
Андрей несколько раз позвал Грома, затем попытался увести его, однако волк лишь повёл ухом и ещё сильнее прижался к Марине. Он не скулил и не метался. В его поведении чувствовалось странное упрямство, будто зверь не прощался с женщиной, а пытался не позволить людям совершить непоправимое.
Собравшиеся ждали продолжения церемонии, но Андрей уже не мог отделаться от тревожного предчувствия. Гром когда-то был спасён Мариной и всегда безошибочно узнавал её. Теперь же волк вёл себя так, словно чувствовал нечто, недоступное остальным.
Не выдержав, Андрей вызвал скорую помощь и настоял на повторном осмотре. Прибывшие медики отнеслись к его словам с недоверием. Перед ними находилась женщина, смерть которой уже подтвердил врач, а единственным поводом для сомнений оставалось поведение животного.
Андрей осторожно отвёл Грома в сторону. Один из медиков подошёл к гробу, наклонился над Мариной и начал осмотр. Через несколько секунд его движения внезапно стали быстрыми и напряжёнными.
Он проверил женщину ещё раз, позвал коллег, затем медленно поднял голову — и побледнел от открывшейся ему шокирующей правды...
— Она живая, — сказал он тихо, будто громкое слово могло всё испортить. — Пульс есть. Нитевидный, редкий, но есть.
Дальше в зале началось то, что потом каждый вспоминал по-своему. Молодой фельдшер в синей куртке крикнул напарнику про носилки и ножницы, кто-то из женщин завыл в голос, кто-то полез с телефоном. Ножницы пошли по белому атласу от подола вверх, платье расходилось с сухим треском, и Тамара Ивановна, мать Марины, бросилась к гробу с криком:
— Куда режете, ироды! Оно новое!
Её удержали за плечи двое мужиков. Она вырывалась и всё повторяла это своё «новое», пока не поняла, зачем режут, и не села прямо на пол, на выстывшие доски сельского клуба.
Марину вынесли через боковую дверь. Врач шёл рядом, держа мешок Амбу, и сквозь зубы говорил напарнику цифры, из которых Андрей разобрал только «двадцать восемь и три». В зале остались венки, табуретки под пустым гробом и запах хвои. Гром рвался с поводка, скрёб когтями по крашеному полу и тянул за машиной, и Андрей волок его к своему уазику, наматывая ремень на кулак.
До райцентра было сорок километров разбитой зимней дороги. Андрей ехал следом за скорой, не отрывая глаз от красного огонька впереди, и всё ждал, что машина остановится и врач выйдет с тем лицом, с каким выходят к родственникам. Машина не остановилась. В Заозёрье Марину переложили в реанимобиль и повезли дальше, в область, ещё двести километров. Андрей поехал и туда, с волком на заднем сиденье.
В областной больнице его в отделение не пустили. Он просидел в коридоре приёмного до утра, выходя каждые два часа заводить машину, чтобы Гром не замёрз. Волк лежал на брошенном ватнике и смотрел в лобовое стекло.
Утром вышел врач-реаниматолог, немолодой, с красными от бессонницы веками, и первым делом спросил:
— Вы кто ей будете?
— Жених, — сказал Андрей и услышал, как глупо это звучит на третьи сутки после похорон.
— Живая. Пока говорю только это. Гипотиреоидная кома. Щитовидка. Она у вас лечилась?
Андрей молчал дольше, чем следовало.
— Ей года три назад таблетки выписывали. Она попила и бросила. Говорила — от них полнеет.
Врач кивнул так, будто слышал это уже сто раз.
— Мёрзла всё время? Спала помногу? Голос садился?
— Спала. Она на ферме работала, ветфельдшером. Уставала.
— Ага. Уставала. — Врач потёр лицо ладонью. — Вам повезло с холодом. Дом у вас выстуженный был?
— Как положено. Окна на проветривание, обогрев выключили.
— Вот это её и держало. На таком морозе всё замедляется до предела. Иначе бы вы её сейчас не искали. — Он помолчал. — Я вам честно скажу: я такого не видел. И никто из наших не видел. Спорить будем ещё месяц, как она столько протянула.
Про то, что констатировал смерть Пётр Ильич из ольховской участковой, Андрей рассказал в тот же день, в кабинете, где сидела женщина из следственного отдела. Он рассказывал зло, подробно, и подписал всё, что дали подписать. Тогда ему казалось, что это единственное дело, которое он может сделать руками.
Ролик появился в сети на вторые сутки. Кто-то из клуба снял всё от начала до конца: как волк прыгает, как ложится, как прижимается мордой к белому платью, как его оттаскивают. Ролик разошёлся за неделю по всей стране, и в Ольховку поехали журналисты. Тамара Ивановна сначала гнала их со двора, потом стала пускать, потому что дома одной было невыносимо, а тут хоть люди.
А ещё через неделю в лесничество пришла бумага.
Гром жил у Андрея четыре года, с тех пор как Марина вытащила из-под трактора двухмесячного щенка с перебитой лапой и выходила его в бане. Все в районе про это знали, и все молчали, потому что волк сидел в вольере на кордоне, в село не совался, а Андрей был егерь, свой человек. После ролика молчать стало нельзя. Приехала комиссия, посмотрела вольер, померила рулеткой сетку, спросила про ветеринарные документы, про чипирование, про разрешение на содержание объекта животного мира. Документов не было никаких.
— Оформляйтесь, — сказал старший, немолодой мужик в форменной куртке, и было видно, что ему самому эта история поперёк горла. — Вольер вам надо другой, по нормам. Двойной периметр, бетон по низу. И ветеринарное заключение. Месяц вам, больше не выторгую.
Месяц Андрей провёл в дороге. Двести километров туда, двести обратно, два раза в неделю, потому что чаще не пускали. Марину держали на аппарате, потом сняли, потом она открывала глаза и никого не узнавала, потом снова закрывала. Врачи говорили осторожно и без обещаний. На бетон и сетку денег не было — все деньги ушли на свадьбу, которую так и не сыграли, и на похороны, которых не случилось; часть за похороны вернули, но там были копейки.
Тамара Ивановна к волку не подходила. Она приезжала на кордон, ставила у ворот кастрюлю с мясными обрезками и уходила, не оборачиваясь.
— Ты его пристрой куда-нибудь, — сказала она однажды. — Я его боюсь, Андрюша. Я не вру и не выдумываю. Мне шестьдесят три, у меня нога. Он на меня посмотрит — у меня внутри всё стынет.
— Он её вытащил.
— Он зверь, — сказала Тамара Ивановна. — Он не вытаскивал. Он лёг, а вы догадались. Догадались вы.
Спорить с ней было нечем, и Андрей не стал.
В середине марта, пока он был в городе, Гром ушёл. Подкоп он рыл, видимо, не один день, под тем углом, где земля оттаяла раньше. Ночью волк пришёл в Ольховку и задрал у соседки Любы козу Майку и трёх кур. Люба выла на всю улицу с рассвета, а к обеду у магазина стояли четверо мужиков с ружьями и разговаривали не о козе, а о том, что у Кузнецовых во дворе внуки.
Андрей приехал к пяти вечера. Гром лежал за банями, сытый и спокойный, и дался ему в руки сразу, как всегда. Андрей отдал Любе за козу двенадцать тысяч — все, что были в кармане и на карте, — и всю дорогу до кордона молчал, а волк сидел сзади и дышал ему в затылок.
Вечером он нашёл в телефоне сообщение, которое висело непрочитанным ещё с февраля. Писала женщина из реабилитационного центра под Костромой: они видели ролик, у них есть лицензия, вольеры на гектар, три волка, из них двое — такие же выкормыши. Если нужно — заберут, транспорт свой.
Триста двадцать километров. Андрей просидел над этим сообщением всю ночь и утром позвонил.
Гром уехал двадцать девятого марта, в фургоне с надписью на борту. Он не сопротивлялся, только когда захлопнули дверцу, коротко, по-собачьи гавкнул — и всё. Андрей стоял у ворот кордона, пока фургон не скрылся за поворотом, потом пошёл и засыпал подкоп.
Марина пришла в себя окончательно в начале апреля. Не так, как показывают: не открыла глаза и не спросила «где я». Она возвращалась неделю, кусками. Говорила медленно, длинными паузами, путала дни, не помнила ничего с того вечера, когда пришла с фермы и легла, не поужинав. Ей рассказали не сразу и не всё. Про клуб, про гроб и про волка сказала врач-эндокринолог — коротко, сухо, потому что решила, что от медсестёр и соседок Марина узнает хуже.
Марина выслушала. Помолчала. Потом спросила:
— А Гром где?
— У Кольки в вольере, — сказал Андрей. — Ждёт.
Он сам не знал, зачем соврал. Он ехал в тот день и всю дорогу репетировал, как скажет правду, а сказал вот это. Потом решил, что скажет через неделю, когда её переведут в общую палату. Потом — когда снимут капельницы. Потом — когда выпишут.
Выписали её в конце апреля, с папкой бумаг и с рецептом на всю оставшуюся жизнь. Таблетку надо было пить утром, натощак, за полчаса до еды, каждый день, без пропусков. Она похудела на четырнадцать килограммов, ходила по дому, держась за стены, и уставала от разговора на десять минут. Врач сказал, что через полгода будет почти как раньше. «Почти» он произнёс отдельно.
Правду Марина узнала на четвёртый день дома, от матери. Тамара Ивановна не собиралась ничего выдавать — она подавала на стол и между делом сказала:
— И слава богу, что увезли. Я ночами спать стала.
Марина поставила чашку. Посмотрела на Андрея.
— Кого увезли?
Он рассказал всё, как было: и про комиссию, и про сетку по нормам, и про козу Майку, и про четверых с ружьями у магазина. Рассказал ровно, ничего не смягчая, потому что смягчать было поздно.
— Ты два месяца мне врал, — сказала Марина.
— Врал.
— Я лежала и думала: доеду, а он там. Я этим и держалась.
— Я знаю.
— Ничего ты не знаешь. — Она встала, и её повело, и она схватилась за спинку стула. — Ты решил за меня. Ты всегда за меня решаешь, только раньше это было — какие дрова брать.
— Марин, тебя хоронили, — сказал Андрей негромко. — Я в тот день ещё и вот это должен был решать. И на следующий день. И через месяц.
— Не надо мне про хоронили.
Она ушла в комнату и закрыла дверь. Тамара Ивановна долго гремела посудой, потом сказала в спину Андрею, когда он одевался:
— Ты не обижайся. Она сейчас как стеклянная. У неё ничего своего не осталось — ни работы, ни свадьбы, ни зверя.
Андрей уехал на кордон и с неделю не появлялся. Он топил печь, чинил снегоход, каждый вечер брал телефон и клал обратно. Марина не звонила тоже. Они прожили так до майских, разговаривая через её мать, и это оказалось на удивление легко устроить — в деревне между двумя домами вполне помещается расстояние в тысячу километров.
В начале мая к Кузнецовым пришёл Пётр Ильич.
Его к тому времени уже не было в участковой больнице — проверка кончилась тем, что он написал заявление сам, не дожидаясь. Ему было шестьдесят восемь, он проработал в Ольховке тридцать один год, принимал половину тех, кто теперь про него говорил. После него на ставку никого не нашли, и в район теперь возили всех подряд — и с давлением, и с животом, и рожениц.
Он пришёл без ничего, в старом плаще, встал у порога и снял шапку.
— Я послушал сердце, Марина Витальевна, — сказал он. — Я послушал, посмотрел зрачки и не нашёл. И зеркальце подносил. Я в ту ночь до вас на трёх вызовах был, в Гаврилово ездил, там мальчика с температурой сорок. Я не оправдываюсь. Я объясняю, почему не проверил второй раз.
Марина сидела на диване в шерстяных носках, хотя за окном было плюс восемнадцать.
— Вы мне свидетельство выписали, — сказала она. — Меня в платье одели.
— Выписал.
— И что мне теперь с вами делать?
— Ничего, — сказал он. — Я не за этим.
Он постоял ещё немного, надел шапку и вышел. Тамара Ивановна долго смотрела в окно, как он идёт по улице, и вдруг сказала:
— А Любкиной внучке кто теперь ухо смотреть будет?
Свадебное платье лежало в шкафу, в большом пакете, разрезанное от подола до груди. Тамара Ивановна его выстирала и сложила — то ли по привычке всё беречь, то ли надеялась, что найдётся мастерица. В середине мая Марина вытащила пакет, отнесла к печке в летней кухне и сожгла, по частям, чтобы не дымило. Мать пришла на запах, постояла в дверях и ничего не сказала. Вечером она напекла пирогов и отнесла половину на кордон, хотя нога у неё в тот день болела так, что она шла с палкой.
В июне Марина позвонила Андрею сама.
— В центр этот можно приехать? Посетителей пускают?
— Пускают. По записи.
— Тогда запиши. Я на автобусе не доеду.
Выехали в пять утра. Шесть с половиной часов дороги, с двумя остановками, потому что Марину укачивало. Она сидела рядом, в куртке поверх свитера, и всю дорогу почти не говорила. Один раз спросила:
— Ты платил им что-нибудь? За него?
— Нет.
Центр стоял в сосняке за деревней, за длинным забором из сетки. Их встретила Наталья Борисовна, биолог, женщина лет пятидесяти с обветренным лицом, и сразу предупредила:
— Внутрь не заведу. И вы не зовите его, пока я не скажу. Он тут неплохо устроился, я не хочу сбивать.
Вольер был большой, с настоящими соснами внутри, с земляными норами под корнями. Гром лежал в тени у дальней стороны и поднялся не сразу. Он подошёл шагов на десять, остановился и стал смотреть.
— Гром, — сказала Марина.
Он подошёл к сетке, лёг и вытянул морду к её руке. Он не бросился, не завыл, не заскулил — просто лежал и дышал, и хвост у него двигался коротко, будто он сам не решил, надо ли. Марина сидела перед ним на корточках минут двадцать, пока не заболели ноги, и говорила ему что-то совсем несерьёзное, как говорят телятам.
Потом из-за сосен вышла вторая волчица, светлее и мельче, встала поодаль и коротко тявкнула. Гром поднял голову. Полежал ещё немного. Встал и пошёл к ней.
— Пара, — сказала Наталья Борисовна. — С марта. У нас на это разрешение отдельное, я вам сразу говорю — не отдам. И вам его не отдадут, даже если вольер построите. Он теперь не один.
Марина поднялась, держась за столб. Постояла, глядя, как оба волка уходят в тень.
— А куратором можно? — спросила она. — Я читала, у вас на сайте есть.
— Можно. Шесть тысяч в месяц, это мясо и ветеринар. Приезжать два раза в год, чаще нельзя.
— Я не потяну шесть, — сказала Марина. — Я пока не работаю.
— Уже платят, — сказала Наталья Борисовна и посмотрела на Андрея. — С апреля.
Они шли к машине по сухой хвое, и Марина молчала до самой стоянки. У машины остановилась, взялась за ручку и не открыла.
— Ты почему не сказал?
— Так вроде и говорить нечего.
— Врать ты умеешь, а это нечего. — Она наконец открыла дверцу, села, пристегнулась и посмотрела в окно на забор. — С июля пополам. Три тысячи с меня. Больше не проси, я подсчитала.
Андрей завёл машину. Марина порылась в сумке, достала пузырёк, потрясла его на ладони, поморщилась и убрала обратно — таблетку полагалось утром, натощак, а до утра было ещё далеко.
