Верёвка врезалась Максиму в запястья, а холод сырой земли уже пробирался под тонкую рубашку.
Он стоял на коленях у осины, не в силах ни подняться, ни позвать на помощь: рот был заткнут его собственным шарфом.
В нескольких шагах человек в капюшоне спокойно говорил по телефону:
— К утру всё оформят. Его больше нет. Считай, что подпись уже стоит.
Убрав телефон, незнакомец закурил. В лунном свете Максим успел разглядеть его правую кисть, стянутую старым ожогом, и тяжёлую серебряную вещицу с чёрным узором.
Когда пленник отчаянно дёрнулся, вещица выскользнула из пальцев мужчины и бесшумно упала в мокрую траву.
— До рассвета не дотянешь. Так чище, — бросил незнакомец и направился к машине.
В это время девятилетние близняшки-сироты Оля и Соня возвращались домой через лес. Услышав глухое мычание, они пробрались между деревьями и увидели привязанного человека.
За кустами мелькнула тёмная фигура, а свет скользнул по её изуродованной правой руке. Затем хлопнула дверца, и машина скрылась.
Девочки бросились к Максиму. Они вытащили кляп, тупым складным ножом перепилили верёвку и, подхватив обессиленного мужчину с двух сторон, повели его к ближайшим домам.
Перед уходом Оля заметила в траве тусклый блеск. Она подняла тяжёлую серебряную вещицу, сунула её в карман и никому ничего не сказала.
Утром близняшки рассказали бабушке о связанном мужчине и человеке с обожжённой рукой.
Лидия Степановна замерла. Когда-то она уже видела такую руку, но сразу отогнала страшную догадку.
Тогда Оля вспомнила о находке и положила её на стол.
Бабушка, много лет проработавшая гравёром, взяла вещицу дрожащими пальцами, поднесла к окну и провела по чёрному узору.
Её лицо медленно изменилось, а губы побелели.
Лидия Степановна узнала вещь человека, который оставил Максима умирать…
Узнала не по клейму и не по инициалам — их на зажигалке не было. Она узнала свою работу. Плетёнка с «птичьим глазом» — узор, который она сама придумала зимой девяносто девятого, когда на Кузьминском промкомбинате в гравёрном цехе оставалось три человека и один заказ на весь квартал. Заказ был странный: три серебряных зажигалки, одинаковые до последней петли, чернь по всему корпусу. Заказчик приезжал сам, тяжёлый мужчина в дублёнке, положил на стол деньги и сказал: «Чтоб красиво, но без выпендрёжа». А коробку с готовыми зажигалками выносил из цеха не он. Выносил молодой парень, шофёр, и держал коробку левой рукой, потому что правая у него была как оплавленная свеча — розовая, стянутая, без нормальных ногтей.
— Ба, ты чего? — Соня подёргала её за рукав. — Ба!
Лидия Степановна аккуратно положила зажигалку на клеёнку, будто та могла лопнуть.
— Кто ещё видел?
— Никто, — сказала Оля. — Я в карман сунула и всё.
— Тамарке говорили? В школе кому?
Девочки замотали головами. Соня начала было: «Мы только Кольке из третьего…» — и осеклась под взглядом сестры.
Бабушка завернула зажигалку в тряпку, поднялась на табуретку и сунула свёрток в жестянку из-под индийского чая, за банки с мукой, на самую верхнюю полку.
— Слушайте меня. Ни в школе, ни в магазине, ни Тамаре, ни батюшке на службе — никому. Что дядьку в лесу нашли — говорите, если спросят. Что железку подобрали — молчите.
— Почему? — не выдержала Соня.
— Потому что тот, кто её потерял, за ней вернётся.
Оля смотрела в пол.
— Я же правильно сделала, что взяла?
— Ты чужое взяла, — сказала Лидия Степановна резче, чем хотела, и сама услышала, как это прозвучало. Поправлять не стала. Не до того было.
Максим спал в горнице, на диване, укрытый ватным одеялом, в носках покойного мужа. Запястья у него были стёрты до мяса, левая скула разбита. Проснулся он к десяти — рывком, сел, огляделся, и в первые секунды в его лице не было ни благодарности, ни страха, а только быстрая работа: где я, сколько времени, что успело произойти.
— Телефон есть?
Она принесла свой, кнопочный. Он набирал номер долго, путался, потом сказал в трубку негромко и очень спокойно:
— Жень. Это я. Живой. Слушай внимательно: сегодня ничего не подписывать, вообще ничего, даже накладные. Платёж по «Промлеспоставке» — стоп, если ушёл, поднимай банк... Ушёл. Понятно. Нет. В полицию пока не надо. Я сам.
Он положил телефон на стол и потёр лицо ладонями.
— Как это «не надо»? — Лидия Степановна стояла в дверях, вытирая руки о фартук. — Вас в лесу связанного бросили. Девчонки мои вас волокли, чуть не надорвались. А вы — «не надо»?
— Вчера вечером с моего счёта ушли деньги. Много. Если сегодня возбудят дело, счета встанут, банк закроет линию, комбинат в Кузьминске остановится на второй день. Там триста человек. — Он говорил ровно, как человек, который эти аргументы уже прокручивал в голове всю ночь у осины. — Мне надо сначала вернуть деньги, потом сажать.
— Складно, — сказала она.
— А вам, — он посмотрел на неё внимательно, — вам сколько надо? За ночь, за одеяло, за девочек. Скажите сумму, я не торгуюсь.
Она молча вышла в сени, потому что ответить хотелось нехорошо.
Погубила всё Соня. Она сунулась в горницу, посмотрела на разбитую скулу и выпалила с гордостью:
— А мы у вас в траве зажигалку нашли! Серебряную! Оля подобрала!
Максим поднял голову.
Врать было поздно. Лидия Степановна села напротив него, сложила руки на клеёнке и рассказала — не всё, но главное. Что зажигалка не «у него», а того, кто его вязал. Что таких зажигалок три. Что делала их она сама, двадцать шесть лет назад, по заказу мужика в дублёнке, и что забирал их парень с сожжённой правой рукой.
— Заказчика как звали, помните?
— Шубин. Пётр Никитич. Он тогда лесобазой заведовал.
Максим не побледнел и не вскочил. Он просто очень надолго замолчал, глядя в окно, где на верёвке мёрзли детские колготки.
— Я к Шубину приезжал. Позавчера. Он мне сорок процентов комбината продаёт. Вчера должны были подписывать. — Он усмехнулся одной стороной рта, второй было больно. — А парень с рукой — Валера Ткач. Он при Шубине с девяностых. Возит, решает, бумаги носит.
— Носил, — сказала Лидия Степановна. — Он ко мне ещё раз приходил, году в четвёртом. Петелька на крышке разболталась, я ему штифт перепаяла. Он тогда рядом стоял, я его руку вблизи видела. Такую руку не забудешь.
Максим протянул ладонь через стол:
— Отдайте.
— Нет.
— Лидия Степановна. Это единственная вещь, которая привязывает его к тому лесу.
— Вот именно, — сказала она. — Пока она у меня, он ищет её. А если она у вас — он будет искать, кто её вам передал. И придёт не к вам, а сюда, потому что вы уедете, а мы останемся.
Он не стал спорить и не стал уговаривать — и этим неожиданно ей понравился. Достал из кармана мятые деньги, положил на подоконник, а не на стол.
— На стёкла хотя бы. И на замок нормальный.
Машина за ним пришла к обеду — серая, городская, с водителем, который не выходил из салона. Максим уехал в Кузьминск. А в четвёртом часу к калитке подошёл человек в тёмной куртке.
Лидия Степановна кормила кур и увидела его раньше, чем он её. Он не спешил. Постоял, посмотрел на дорожку, на детские резиновые сапоги на крыльце, на верёвку с колготками. Потом позвал:
— Хозяйка!
Она подошла к калитке и не открыла её.
— Извините, что беспокою. — Голос был усталый и вежливый, как у человека, который весь день ходит по чужим дворам. — Я вчера тут по грибы… не по грибы, ну, гулял, короче. Обронил зажигалку. Серебряная, старая. Отцовская память. В магазине сказали, ваши девочки через лес ходят.
Правую руку он держал в кармане.
— Не находили, — сказала Лидия Степановна.
— Может, спросите у них?
— Спрошу.
— Я подожду.
— Спят они, — сказала она. — Уроки поздно делали.
За её спиной, в окне, качнулась занавеска. Соня. Лидия Степановна не обернулась и заставила себя не думать о том, слышно ли из дома.
Он вытащил из кармана купюры — левой рукой, сложенные вдвое — и положил их на столбик калитки.
— Это не за находку. Это просто. Найдёте — позвоните, номер я запишу.
Он достал дешёвую пластиковую зажигалку и закурил, и она увидела наконец эту руку целиком, при свете дня. Розовая, глянцевая, будто натянутая на кулак перчатка не по размеру. Он поймал её взгляд, но не убрал руку и не смутился — привык.
— Внучки?
— Правнучки, — соврала она зачем-то.
— Хорошие, — сказал он и ушёл.
Деньги она сняла со столбика палкой, как гадюку, и бросила в бочку с дождевой водой.
Ночью Лидия Степановна не спала. Она сидела в сарае, где под верстаком стоял её старый деревянный ящик — штихеля в тряпичном свёртке, лупа на подставке, коробочка с шеллаком, банка сернистого калия, засохшая до камня, но ещё живая. И там же, в спичечном коробке, лежала четвёртая заготовка — тот самый корпус из девяносто девятого, забракованный из-за трещинки по шву. Она его тогда не сдала, спрятала. За двадцать шесть лет он ни разу не понадобился.
Работала она до синевы в окне. Руки, которые с утра тряслись над столом, у верстака перестали трястись совсем — сработала старая память, та, что живёт не в голове, а в пальцах. Плетёнка легла как надо. Только один «птичий глаз», третий в нижнем ряду, она нарочно завернула в другую сторону — так, чтобы это увидел только тот, кто рисовал узор. И свою метку, крохотную «Л», поставила не в третьей петле, как всегда, а в четвёртой.
Чернь она сделать не могла — для черни нужна печь. Она затемнила узор серной печенью, прогрела на горелке, прошлась войлоком. Получилось хорошо. На неделю, может, на две — а потом патина начнёт сходить.
Утром Лидия Степановна нарочно пошла в магазин к самому завозу, когда там толчётся полдеревни, и громко, при Тамаре и при продавщице Гале, сказала:
— Валерий как его там, вчера который ходил, — если увидите, скажите, нашлась его железка. У остановки валялась.
Он приехал через час. Прямо к магазину, при народе. Лидия Степановна вынесла ему зажигалку на крыльцо, в той же тряпке.
— Держите.
Он взял её левой рукой, повертел, щёлкнул колёсиком — она вспыхнула сразу, бензин она залила свежий.
— Одна нашли?
— Одна. Девчонки в школе были.
Он смотрел на неё дольше, чем нужно. Потом снова полез за деньгами, и она сказала так, чтобы слышала Тамара и мужики у бочки с квасом:
— Мне чужого не надо. Я всю жизнь на комбинате отработала, милостыню не беру.
Он кивнул, сел в машину и уехал. Тамара, конечно, весь день рассказывала, какая Лидка гордая.
Максим приехал вечером и был белый от злости.
— Вы её отдали.
— Отдала.
— Вы понимаете, что вы сделали? Деньги ушли на «Промлеспоставку», директор — какой-то тракторист из Мошково, фирма живая три месяца. Мне в банке сегодня четыре часа мозг выносили. Единственное, что у меня было, — эта штука, и вы её…
Она поднялась, влезла на табуретку, достала жестянку и положила настоящую зажигалку на клеёнку, между солонкой и хлебницей. Максим замолчал на полуслове.
— Вторую я ночью сделала, — сказала Лидия Степановна. — Из бракованного корпуса. Он теперь думает, что чист.
Он взял зажигалку, поднёс к лампе, посмотрел, потом посмотрел на неё — и в его лице появилось что-то новое, чего утром не было: он начал видеть в ней не бабку с курами.
— Отдайте мне. Я сегодня же еду к Шубину.
— Едем, — сказала она. — Вместе.
— Зачем вы там?
— Затем, что я хочу посмотреть Петру Никитичу в лицо. — Она сняла фартук. — И потому что не заказывал он вас.
— С чего вы взяли?
— С того, что человек, который заказал, не будет утром ползать по мокрой траве и стучаться в чужие калитки за зажигалкой. И деньги свои не будет предлагать. Он бы Валеру послал, а Валера сам ходил. — Она помолчала. — Может, я дура старая. Но я хочу посмотреть.
Девочек она отвела к Тамаре и сказала, куда едет, — сказала громко, при соседке, специально.
Шубин жил в Кузьминске, на окраине, в кирпичном доме за высоким забором. Открыла женщина в халате, сиделка. Хозяин сидел в кресле у телевизора: тяжёлый, обвисший, левая рука лежала на подлокотнике как чужая. После инсульта прошло два года, говорил он медленно, растягивая слова, но глаза были живые.
Он смотрел на неё долго.
— Гравёрша… с комбината. Лида?
— Лидия Степановна.
— Помню. — Он улыбнулся половиной лица. — Ты мне… узор рисовала. Птички.
Она положила зажигалку ему на колени. Он взял её правой, работающей рукой, поднёс к глазам, повернул к свету.
— Валеркина, — сказал он просто. — Я ему на тридцатилетие дарил. Одну себе… потерял в Сочи. Одну брату, он в Тюмени.
— Пётр Никитич, — Максим сел напротив, наклонился вперёд, — эту зажигалку позавчера ночью потеряли в Ольховском лесу. Рядом со мной. Я стоял на коленях, привязанный к дереву. Валера говорил по телефону, что к утру всё оформят.
Тишина в комнате была такая, что слышно было, как в кухне сиделка моет посуду.
— Врёшь, — сказал Шубин без выражения.
— Девочки видели его руку, — сказала Лидия Степановна. — Мои внучки. Девять лет. Они его развязывали ножиком.
Старик долго молчал. Потом велел сиделке принести папку — синюю, из спальни. Максим начал раскладывать перед ним бумаги, которые привёз из Ольховки в портфеле водителя, и через двадцать минут стало ясно то, ради чего, в общем, всё и затевалось.
Шубин не знал сумм. Он думал, что продаёт свои сорок процентов за одну цену, а в договоре стояла другая, втрое. Он не знал ни про какой аванс. Он не знал фирмы «Промлеспоставка». Доверенность на Валерия Ткача была выдана два года назад, сразу после больницы, — «чтобы бегал по инстанциям», — и с тех пор Шубин подписывал то, что ему приносили, а последние месяцев восемь и не подписывал вовсе: рука не держала, и Валера всё делал сам.
— Он расписывался за вас, — сказал Максим.
— Ну… — Шубин пожал здоровым плечом. — Похоже у него выходило. Лучше меня.
Максим откинулся на спинку стула, и Лидия Степановна увидела, как у него меняется лицо. Он ехал сюда торговаться. Он вёз вещь, за которую можно было выменять деньги, время, тишину, спасённый комбинат. А торговаться оказалось не с кем: человек, который его вязал, не имел ни доли, ни имени, ни капитала — только чужую доверенность и чужую подпись, и терять ему было нечего.
— Ничего у меня не выйдет, — сказал он тихо, скорее себе. — Только через уголовку.
— А раньше нельзя было? — спросила Лидия Степановна.
Он не ответил.
Валерий вошёл без звонка — у него были ключи. Он был в той же куртке, с пакетом из аптеки, и, увидев в комнате их двоих, остановился на пороге ровно на секунду. Потом поставил пакет на тумбочку, вынул из кармана серебряную зажигалку и положил её на стол рядом с настоящей. Две одинаковые вещи лежали на скатерти, и разницу видела в этой комнате одна женщина.
— Холодная, — сказал он ей. — Двадцать лет в кармане — так не бывает. У моей угол о ключи стёрся. Я ночью это понял, в машине.
— Знаю, — сказала Лидия Степановна. — Я сама её и стирала, когда штифт меняла.
Он посмотрел на неё почти с уважением, и от этого взгляда у неё под ложечкой стало холодно.
— Валера, — медленно сказал Шубин. — Ты… мою подпись…
— Пётр Никитич, вы бы без меня уже дом продали и не заметили, — ответил тот, не повышая голоса. — Кто вас на процедуры возит? Кто вам сиделку нашёл? Он, что ли? — Он мотнул головой в сторону Максима. — Этот приехал и полез в бумаги за две тысячи третий год. Что мне было делать?
— Человека к дереву привязывать, — сказала Лидия Степановна.
— А вы вообще молчите, — сказал он всё так же ровно. — Вы бы сидели у себя в Ольховке и не лезли. Внучек бы растили.
— Про внучек знает полдеревни, — сказала она. — И про то, что вы вчера у моей калитки стояли, знает Тамара Ильинична, и Галя в магазине, и мужики у квасной бочки. И что я сегодня сюда поехала — тоже знают, я нарочно при них сказала. Так что вы теперь на всю область самый заметный человек.
Валерий стоял, засунув сожжённую руку в карман, и смотрел на Шубина.
— Никитич. Вы же меня знаете.
Старик подвинул здоровой рукой телефон через стол — не Валере, а Максиму. Толкнул неловко, аппарат проехал по скатерти и остановился у края.
— Звони, — сказал он.
Валерий постоял ещё секунд десять. Потом сказал: «Дурак ты, Никитич», взял с тумбочки пакет из аптеки, поставил его обратно и вышел. Слышно было, как хлопнула дверца и как машина сдала задом со двора.
Его задержали в ту же ночь на трассе за Сухим Логом — не потому, что кто-то оказался особенно ловок, а потому, что бежать ему было некуда: дом, работа, деньги, вся жизнь у него была здесь, в чужой доверенности.
Со следователем у Лидии Степановны разговор вышел тяжёлый. Молодой, лет тридцати, он два часа выяснял, зачем гражданка изготовила копию вещественного доказательства и передала её подозреваемому.
— Вы понимаете, что вы сделали? Защита теперь скажет: бабушка умеет делать такие зажигалки, бабушка сделала обе, бабушка подбросила.
— Понимаю, — сказала она. — Я от него детей уводила. У меня других способов не было.
— Способ был один — позвонить нам в то же утро.
— Может, и был, — согласилась она. — Только вы бы приехали к вечеру, а он к обеду.
Оба остались при своём. Экспертизу назначили; и патину, и трещину по шву, и перевёрнутый «птичий глаз» она объяснила там подробно, под протокол, и своё клеймо в четвёртой петле показала под микроскопом.
Девочек допрашивали в Кузьминске, с психологом, в комнате с диваном и игрушками, при бабушке. Соня рассказывала громко и с подробностями, половину которых сочинила по дороге. Оля молчала минут двадцать, а потом сказала одно:
— У него рука была как расплавленная. И он её всё время в карман прятал, даже когда телефон держал.
Комбинат в итоге встал — на девять дней, пока разбирались со счетами. Максим приехал в Ольховку перед отъездом в город, стоял у калитки, не заходя во двор, и говорил, что открыл бы девочкам вклад.
— Не надо, — сказала Лидия Степановна. — Вы мне другое сделайте. Когда следователь спросит про вторую зажигалку — скажите как было. Что я её сделала при вас и зачем. Не мямлите.
Он помолчал, глядя куда-то поверх её плеча, на верёвку с колготками.
— Мне это невыгодно.
— Знаю.
— Скажу, — сказал он.
Вечером девочки чистили картошку, и Оля вдруг спросила, не поднимая головы:
— Ба, а помнишь, ты сказала, что я чужое взяла?
— Помню.
— Ты до сих пор так думаешь?
Лидия Степановна поставила чугунок на плиту.
— Чужое ты и взяла, — сказала она. — И правильно сделала. Так тоже бывает, Оль. Иди руки мой.
