Я заметила перемены в поведении мужа задолго до того, как всё это произошло. Он стал холодным и отстранённым. Всё чаще пропадал по вечерам, проводил всё больше времени вдали от дома и почти никогда не смотрел мне прямо в глаза.
А потом начались странные вопросы. Как ни в чём не бывало он спрашивал меня, что станет с моей компанией, если со мной что-нибудь случится. Кому достанутся мои банковские счета? Действует ли ещё моя страховка жизни? Обновила ли я свои юридические документы? Поначалу я пыталась убедить себя, что он просто испытывает стресс или переживает какой-то кризис среднего возраста.
Но в глубине души я знала: что-то было не так. Однажды днём, когда его не было дома, я случайно заметила папку на его столе. Обычно я уважала его личное пространство, но что-то внутри подсказывало мне открыть её. Как только я увидела содержимое, мои руки задрожали. Там лежали документы, связанные с огромным полисом страхования жизни, оформленным на моё имя. Сумма была настолько большой, что мне пришлось перечитать её дважды. А внизу нескольких страниц стояла подпись моего мужа. Именно тогда я поняла, что это уже не просто брак, переживающий трудные времена. Мой муж что-то готовил. Но я не стала контролировать его.
Я не кричала. Я даже не дала ему понять, что обнаружила документы. Вместо этого я сделала вид, будто всё совершенно нормально. А затем, в день нашей годовщины свадьбы, он вдруг снова стал тем мужчиной, которого я когда-то знала. Он пригласил меня на ужин, держал меня за руку, улыбался и говорил со мной нежно. Он сказал, что я прекрасно выгляжу, и произнёс слова, которых я не слышала от него уже несколько месяцев. Несколько часов я почти хотела поверить, что, возможно, всё это мне только показалось. Может быть, я неправильно поняла смысл документов. Может быть, он всё ещё меня любит. После ужина он предложил поехать в горы. — Там есть потрясающая смотровая площадка, — сказал он. — Мы могли бы сделать несколько фотографий. Что-нибудь на память о нашей годовщине. Я согласилась. Подъём оказался сложнее, чем я представляла. Чем выше мы поднимались, тем сильнее становился ветер, а густой туман постепенно окутывал горы вокруг нас. Когда мы наконец добрались до края обрыва, я подошла к самому краю и посмотрела вниз, на невероятный вид. Холодный ветер бил мне в лицо. А потом я обернулась.
Моего мужа не было. На его месте стояли трое крепких мужчин в тёмной одежде. У меня остановилось сердце. Они быстро направились ко мне. Я попыталась убежать, но бежать было некуда. Один схватил меня за руку. Другой — за плечо. Третий перегородил мне путь. Я кричала и изо всех сил сопротивлялась, но против троих мужчин ничего не могла сделать. Тогда один из них наклонился ко мне и почти спокойно произнёс: — Наслаждайся адом. Он холодно улыбнулся. — Твой муж передаёт тебе привет. Через несколько секунд они столкнули меня в пропасть.
Я помню, как небо закружилось вокруг меня. Как скала исчезла где-то надо мной. А потом… ничего. Мой муж был уверен, что всё прошло именно так, как он задумал. Получив деньги, трое мужчин начали спускаться вниз по склону. Им оставалось выполнить последнюю задачу. Они должны были убедиться, что я действительно мертва, и что не осталось ничего, что могло бы связать их с произошедшим. Но пока они спускались к месту, где, как они думали, найдут моё тело, ни один из них не представлял, что ждало их внизу.
И когда они наконец достигли подножия скалы…
…внизу не было ничего.
Мокрая осыпь, чёрные валуны, ручей, который в тумане слышишь раньше, чем видишь. Ободранный ветром можжевельник. Ни тела, ни крови, ни клочка одежды. Старший — плотный, с седой щетиной — минут двадцать водил фонарём по камням, пока младший ходил вдоль стены сначала в одну сторону, потом в другую, шагов по двести, и повторял, что она могла закатиться в стланик, что тут склон, что тело могло уйти под завал. Потом старший поднял голову, посмотрел на стену, которая уходила в белое, и понял то, чего они не понимали полтора часа. Скала была не отвесная. На треть высоты её резала полка, узкая, метра в полтора, с кривой сосной, вцепившейся в трещину. Сверху, в тумане, эту полку не видно. Совсем.
Всё это я узнала потом — из протокола и от Славы, младшего, на очной ставке, где он смотрел в стол и говорил быстро, как школьник у доски. А тогда я лежала в девяти метрах под краем обрыва, и первым, что вернулось ко мне, был вкус железа во рту и запах смолы.
Я не разбилась, потому что сначала попала в крону этой сосны. Она сломалась подо мной, погасила скорость и сбросила меня на полку, как мешок. Левая рука не работала совсем, при вдохе в боку что-то скрежетало, бедро было распорото веткой до кости, и правого сапога не было. Я лежала на спине в мокром щебне и смотрела в белое небо, и минуты три вообще не понимала, где верх. Потом сверху посыпались камешки, и я услышала голоса.
Первая мысль была — спасатели. Я даже попыталась крикнуть, но из горла вышло что-то вроде кашля. И тут же, следом, я узнала голос — тот самый, спокойный, который наклонялся ко мне и говорил про ад.
Я не помню, как я переползла под нависающий козырёк. Помню только, что перетаскивала себя правой рукой, упираясь пяткой, и что боялась не боли, а звука. Луч фонаря прошёл по полке в метре от моих ног и ушёл. Козырёк был неглубокий, я вжалась в мокрый камень и перестала дышать.
— Ничего, — сказал сверху молодой. — Кусты одни. — Ты под самую стену свети. — Да свечу я.
Они стояли прямо надо мной. Камни из-под их ботинок сыпались мне на живот.
— Он сказал: без неё не возвращаться, — это был старший. — Так темнеет уже. Утром с верёвкой придём. — Утром тут МЧС будет с верёвкой.
Молчание. Кто-то харкнул. Потом молодой спросил, что делать с мужем, потому что муж в машине уже часа полтора и вообще непонятно, сколько он так проспит и не многовато ли ему дали.
— Проспится — сам её пойдёт искать, — сказал старший. — Нам главное, чтобы он там был, когда приедут. Машина его, деньги его, всё его.
Я лежала под козырьком и слушала, как трое мужчин обсуждают моего мужа так, как обсуждают шкаф, который надо оставить в нужной комнате. Три недели я разглядывала его лицо за завтраком и складывала из его молчания приговор. Три недели у меня в сумке лежала фотография страницы из его папки. А он в это время спал в собственной машине с чем-то, растворённым в термосе, и его аккуратно раскладывали на нужное место, как вещдок.
Потом они ушли. Я слышала, как скрипит щебень под их шагами, потом ничего, потом далеко и глухо — голос, потом опять ничего. Я досчитала до трёхсот, ещё раз до трёхсот, и полезла из-под козырька.
Телефон был в кармане куртки, экран разбит, но он работал. Девять процентов. Связи на полке не было. Я легла на живот, вытянула руку с телефоном за край — одна палочка появлялась и исчезала, как будто дышала.
Вниз с полки шёл кулуар: разбитая порода, можжевельник, метров двадцать до осыпи. В нормальной жизни я бы туда не полезла даже здоровая. Я обмотала левую руку шарфом и притянула к телу, села и поехала вниз на спине, тормозя правой пяткой и хватаясь за ветки. Ладонь ободрала сразу. Один камень, размером с голову, прошёл мимо плеча и ушёл в туман, и я услышала, как он ударился внизу — три раза. Я поняла, что до низа гораздо ближе, чем мне казалось сверху, и это было единственное хорошее, что случилось за тот час.
На осыпи меня вырвало. Я посидела, потом обмотала босую ногу рукавом свитера, оторвав его по шву, и пошла вниз по ручью, потому что вода всегда куда-нибудь выводит. Шла, наверное, час. Может, полтора. Туман к ночи не поднялся, а осел, стало мокро и очень тихо.
На повороте, где ущелье расширялось, телефон нашёл сеть. Я набрала сто двенадцать. Женщина-оператор говорила спокойно и медленно, а я торопилась и сбивалась: Соколиная полка, тропа от Дегтярёвой поляны, под смотровой, меня столкнули, трое мужчин, муж наверху на стоянке в машине, ему что-то дали, его надо вытащить. Она переспросила про поляну. Связь оборвалась на середине слова.
Четыре процента. Я набрала Андрея — «абонент недоступен». Тогда я позвонила Вите.
Виктор Сергеевич Лапин был моим компаньоном четырнадцать лет. Мы вместе начинали «Айсберг» на двух фурах бэушного оборудования, вместе сидели в приёмных у мясокомбинатов, он держал мне ведро, когда я травилась в Ростове, я вытаскивала его из истории с налоговой в шестнадцатом. Ему я звонила, когда не знала, кому звонить.
— Витя. Меня сбросили со скалы, — сказала я. — Я живая. Я внизу, в ущелье, под смотровой. Андрей где-то наверху, на стоянке, в машине, ему что-то подмешали. Позвони кому-нибудь в Даховской, пусть его вытащат, слышишь…
Телефон погас у меня в руке.
Я залезла под наклонный валун, где было сухо, и стала ждать. Меня трясло так, что стучали зубы, и я не могла остановиться, как ни сжимала челюсти. Я считала, сколько времени нужно МЧС, чтобы собраться, доехать, дойти по тропе в тумане. Выходило много.
Свет появился минут через сорок. Один фонарь. Он шёл снизу, вдоль ручья, быстро и уверенно, без криков и без рации, и это было неправильно, но я так обрадовалась, что вылезла из-под камня раньше, чем успела подумать.
— Оля! — это был Витя.
Он сел передо мной на корточки, посветил в лицо, выругался, снял куртку и накинул мне на плечи, прямо поверх мокрого. Достал фляжку, дал глотнуть — чай с коньяком. Пощупал левую руку, я взвыла. Он сказал: «Тихо, тихо, всё, я тут», и голос у него был такой, каким разговаривают с человеком, которого только что вытащили из-под завала. Я заплакала. По-настоящему, взахлёб, первый раз за весь тот день.
А потом он спросил:
— Они ушли? Все трое?
Я перестала плакать.
Я не сказала оператору «трое»? Сказала. Но Вите я этого не говорила. Я вообще ничего ему не говорила, кроме «меня сбросили», «я внизу» и «вытащите Андрея». Я прокрутила свой звонок дважды, пока он вытирал мне лицо своим шарфом, и точно знала, что цифры там не было.
— Ушли, — сказала я. — Не знаю. Я не видела.
— Ты их видела вообще? Лица?
— Туман. Я даже не помню, как падала.
Он кивнул. Провёл рукой по моим волосам, вытащил из них хвою.
— Витя, — сказала я, — я успела дозвониться в сто двенадцать. Успела сказать, где я. Они едут.
Он замер на полсекунды. Всего на полсекунды, ровно настолько, чтобы человек, который четырнадцать лет читал его лицо через стол переговоров, это заметил. Потом сказал: «Ну и слава богу», и сел рядом со мной на камень.
Мы ждали спасателей минут сорок. Он предлагал донести меня до дороги, я сказала, что боюсь за спину, что нельзя таскать. Он не настаивал. Он держал меня за здоровую руку, и рука у него была тёплая, и он говорил обычные вещи: что ноябрьский контракт по «Кубань-Агро» надо будет двигать, что Вика завалила первую сессию и теперь ходит с трагическим лицом, что туман к утру снимет и станет солнце. Я отвечала. Я поддерживала разговор, лёжа боком на камне, в его куртке, рядом с человеком, который заплатил за то, чтобы меня здесь не было.
Не знаю, зачем я это делала. Наверное, потому что всю жизнь так делаю. Я не устраиваю сцен. Я собираю. Я смотрю в лицо и складываю, и молчу до тех пор, пока не соберётся вся картинка, — и именно из-за этой своей привычки я три недели молчала и села с ним в машину в нашу годовщину.
Спасатели вышли на нас в начале первого. Меня несли до дороги в носилках, и я смотрела вверх, на мокрые ветки, выхваченные фонарями. Андрея нашли раньше — он выполз из машины и брёл вниз по серпантину, разбив лицо о собственную дверь. В крови у него потом нашли клоназепам и много коньяка, которого он не пил.
Дальше начался месяц, о котором я до сих пор рассказываю с трудом.
Через день в Майкопе взяли двоих, третий пришёл сам через неделю, когда понял, что деваться некуда. И все трое говорили одно и то же, честно, без запинки: заказ от мужа. Они его не видели, разговаривал посредник, но посредник так и сказал — от мужа, и деньги были мужа. И деньги действительно были мужа: за девять дней до этого Андрей снял со своего счёта четыреста пятьдесят тысяч наличными. Снял, потому что Витя попросил — рабочим в Даховской, наличкой, срочно, я тебе в понедельник верну. Расписки, разумеется, не было. Витя на допросе сказал, что никаких денег от Андрея никогда не брал и вообще впервые об этом слышит.
Андрея задержали на четвёртые сутки. В больницу ко мне пришёл следователь Гончаров, немолодой, усталый, с блокнотом на пружине, и я рассказала ему про «все трое». Он записал. Потом объяснил, спокойно, без раздражения, что это ничего не значит: Лапин говорит, что услышал про троих от спасателей по дороге, и опровергнуть это невозможно, потому что там в ту ночь у ручья ходило человек пятнадцать и все всё кричали друг другу.
— У вас на мужа мотив, деньги и машина, — сказал он. — А на партнёра — ваша память. Понимаете разницу?
А потом пришёл Витя. С мандаринами и с бумагами.
Он сел на стул у кровати, взял меня за руку и сказал, что я должна держаться, что «Айсберг» он вытянет, что я ни о чём не должна думать, кроме плеча и рёбер. И положил на одеяло генеральную доверенность. Всего лишь чтобы подписывать за меня платёжки, пока я тут, — иначе в понедельник встанет отгрузка в Тимашевск.
Я сказала, что подпишу завтра, потому что сегодня у меня в глазах двоится от обезболивающего. Он поцеловал меня в лоб и ушёл, и, когда за ним закрылась дверь, я попросила соседку по палате дать мне её телефон и позвонила Нине Павловне, нашему главбуху, домой, в половине десятого вечера.
К утру я знала то, чего не знала четырнадцать лет.
В июне мы получили аванс по «Кубань-Агро». Тридцать восемь миллионов ушли предоплатой поставщику компрессоров — фирме «Северхолод», с которой мы раньше не работали. Платёжку принёс Витя, я подписала не глядя, как подписывала всё, что он приносил, потому что мне было некогда и потому что это же Витя. Компрессоров не было. «Северхолод» был зарегистрирован на человека, который приходился Вите свояком. Аудит по требованию банка стоял на конец ноября — банк дал нам шестьдесят миллионов под залог оборудования, и в кредитном досье лежала страховка на мою жизнь как ключевого лица, с выплатой в пользу банка. Та самая огромная сумма, от которой у меня тряслись руки в его кабинете. И там же, в том же досье, — поручительство. Личное. Андрея. За квартиру, которая досталась ему от отца и которую он два года считал единственным, что у него осталось после того, как развалилась его собственная контора.
Он подписал его в марте. Не сказал мне. Витя попросил его не говорить: «Оля гордая, она откажется, а банк без физлица не даст». И он же, Витя, время от времени интересовался у Андрея, а что вообще будет с поручительством, если, не дай бог, с Олей что-то случится, и посоветовал уточнить у неё, как оформлены счета и обновлено ли завещание. Андрей спрашивал. Неловко, невпопад, отводя глаза, потому что за каждым таким вопросом стояла подпись, о которой он молчал.
Моя смерть закрывала страховкой кредит, снимала аудит на неопределённый срок, оставляла Витю единственным директором и убирала наследника, который на второй день пришёл бы в бухгалтерию с юристом. А муж, которого забрали бы с горы в наручниках, не наследует.
Я лежала с этим до обеда и считала другое.
Если я иду к Гончарову с «Северхолодом», банк объявляет дефолт по ковенантам в течение недели. Кредитная линия закрывается, ноябрьская отгрузка срывается, «Кубань-Агро» выставляет неустойку и забирает аванс, которого нет. Восемьдесят два человека, из них тридцать в Тимашевске, где, кроме нас, работать негде. И поручительство Андрея банк предъявит первым, потому что квартиру взыскать проще, чем что-либо ещё. То есть я своими руками отдам квартиру, которую пытаюсь у него не отобрать.
А если я молчу два месяца, тихо гашу дыру продажей склада, дотягиваю до контракта — фирма живёт. Только Андрей эти два месяца сидит в СИЗО в Майкопе, а Витя ходит с доверенностью и мандаринами.
Я позвонила Гончарову в четверг утром и сказала, что готова написать заявление о хищении, и что у меня есть платёжки, договор и человек, который всё это проведёт по документам.
Дальше было быстро и некрасиво. Витю задержали через одиннадцать дней — не из-за моей памяти, а из-за свояка, который поплыл на втором допросе и сдал и деньги, и посредника. Банк объявил дефолт на четвёртый день после моего заявления, ещё до того, как я вышла из больницы. «Кубань-Агро» ушло к конкурентам в Ростов. Склад в Яблоновском мы продали за две трети цены, людям выплатили расчёт не всем сразу, и я до сих пор не могу заходить в один магазин на Ставропольской, потому что там работает жена нашего бывшего сварщика.
Андрея отпустили в конце октября. Он приехал домой на автобусе, потому что машину так и держали как вещдок, и стоял в прихожей в куртке, которую ему отдали грязной, и не разувался, будто зашёл на минуту.
Я сидела на стуле в косынке-повязке, с рукой у груди. Мы молчали, наверное, минуту.
— Я хотел сказать про поручительство, — сказал он наконец. — Раз шесть хотел. Каждый раз получалось, что я неудачник, который заложил отцовскую квартиру за твою фирму. Ну и не говорил.
— Я нашла у тебя в кабинете папку, — сказала я. — В сентябре. Я думала, ты меня страхуешь, чтобы получить деньги. Я три недели с тобой жила и так думала. И в машину к тебе села, уже так думая.
Он снял наконец куртку и повесил её на крючок, очень аккуратно, поправил рукав.
— Я бы, наверное, тоже так подумал, — сказал он. И больше ничего.
Мы не помирились в тот вечер. Мы вообще, если честно, до сих пор не разобрались, что у нас теперь за жизнь: разговаривать по-настоящему мы за двадцать один год так и не научились, и одного вечера на это не хватает. Квартиру мы решили продавать сами, не дожидаясь торгов, — так выйдет хотя бы на треть дороже, и останется на однушку в Пашковском. Я езжу на разработку плеча по вторникам и пятницам, и он возит меня туда сам.
В прошлый вторник, в машине, он вдруг сказал, что зря мы тогда полезли наверх, надо было фотографироваться внизу, у камня с табличкой, там же тоже красиво.
— Там очередь всегда, — сказала я.
Он кивнул и включил поворотник.
