Варя крутилась перед зеркалом в новой куртке и снимать её не собиралась. Жёлтая, с капюшоном на меху, я купила её накануне на распродаже – первая тёплая обновка дочке к холодам. Она задирала подбородок, поворачивалась то одним боком, то другим и всё повторяла, что теперь она как солнышко на ножках. В дверь позвонили. Три коротких звонка, один за другим, нетерпеливо. Так звонила только одна женщина.
– Алина, открывай, я же вижу, что дома, – донеслось с площадки. Свекровь. Я вытерла руки о фартук и пошла открывать, а Варя за спиной сразу притихла.
Стелла Борисовна вошла, не разуваясь, и прошаркала в комнату прямо в уличных туфлях. В руке у неё был пакет, тот самый, полосатый, клетчатый, с которым она приходила всегда. Я знала этот пакет наизусть. В нём никогда не было ничего нового.
– Ну-ка, что у нас тут, – сказала она и вывалила содержимое прямо на диван.
Серый свитер, вытянутый в горловине, весь в мелких катышках. Колготки с пузырями на коленях. И шапка. Плотная, вязаная, когда-то, наверное, синяя, а теперь выцветшая до цвета половой тряпки, с растянутой резинкой и катышками по всему лбу.
– Вот, разбирала антресоли. Хорошие вещи, ещё носить и носить. Свитер чистая шерсть, таких сейчас не делают.
Варя посмотрела на серую кучу и молча отступила за меня, вцепившись в свою жёлтую куртку.
– Спасибо, – сказала я. Как говорила все эти годы. – Положу пока. И тут её взгляд зацепился за Варю.
– А это что на ней? Новое, что ли?
– Куртку купила. Старая мала стала, рукава по локоть.
Стелла Борисовна поджала губы и оглядела дочку с ног до головы, будто оценщик в ломбарде.
– Опять деньги на ветер. Ребёнок из всего вырастает за полгода, а ты наряжаешь, как на выставку. Я вот принесла – носи не хочу, всё даром. А ты последнее спустишь и будешь потом у меня же занимать.
Я взяла свитер в руки, чтобы не отвечать сразу. Повертела. И увидела на подоле маленький круглый ценник, липкий кружок, какие клеят в комиссионках. Цифра на нём стёрлась, остался только след. Я тогда не придала этому значения. Мало ли, старый.
– Стелла Борисовна, куртка недорого вышла, на распродаже брала.
– На распродаже, – передразнила она. – Знаю я эти распродажи. Мать вон себе всё жалеет, в одном пальто десять лет ходит, а внучку рядить – это пожалуйста. Приоритеты у тебя, Алиночка, не там.
Варя тихонько потянула меня за фартук и шепнула на ухо, что не хочет серую шапку, что она колючая. Я погладила её по голове.
Свекровь просидела ещё час. Пила чай, рассказывала, как всё дорого, как раньше умели беречь, а нынешние молодые только транжирят. Я кивала и молчала. Никита пришёл с работы под конец, чмокнул мать в щёку, и она сразу пожаловалась ему, что я опять устроила ребёнку обнову, будто мы миллионеры.
Когда она наконец собралась, я проводила её до двери. Свой полосатый пакет она сложила и сунула в сумку – пустой, как всегда: тряпьё вываливала, пакет уносила, чтобы в другой раз набить снова. А серая куча так и осталась лежать на диване. Я не стала, как обычно, раскладывать это по Вариным полкам. Собрала в стопку и убрала на верх шкафа, подальше. Пусть лежит.
– Варя в куртке пойдёт, – сказала я в спину свекрови. – Она ей нравится.
Стелла Борисовна обернулась, хмыкнула, но ничего не сказала. Дверь закрылась.
Никита посмотрел на меня с укором.
– Мать же от чистого сердца. Что тебе, трудно взять?
– Я взяла, – ответила я. – Вон, лежит.
Через две недели у золовки был праздник – Кирюше, сыну Вики, сестры Никиты, исполнялось пять. Собирались у Стеллы Борисовны, вся родня.
Я напекла пирогов, купила Кирюше конструктор, хороший, большой, с фигурками. Варя нарядилась в жёлтую куртку и белые колготки, косички я ей заплела с бантами. Мы пришли, как люди.
За столом сидели человек десять. Тётки Никиты, двоюродные, соседка Стеллы Борисовны, которую та звала на все праздники. И, конечно, Вика с мужем Олегом. Олег работал где-то в нефтяной конторе, они жили в новостройке с подземным паркингом, и Стелла Борисовна каждую фразу про них начинала словами «а вот у Викочки».
Кирюша носился по квартире в новом костюмчике – настоящий джинсовый комбинезон, с нашивками, я такие в магазине видела, недёшево. Стелла Борисовна поймала его, поставила посреди комнаты, как на пьедестал.
– Вы посмотрите на моего красавца. Бабушка одевает внука с иголочки. Всё лучшее – детям.
Гости заохали, заулыбались. А Варя стояла у стены в своих белых колготках и смотрела на двоюродного брата.
За чаем разговор свернул на деньги. Как всегда сворачивал, когда была свекровь.
– А наша Алина, представляете, ребёнку курточку купила за не пойми сколько, – сказала Стелла Борисовна, размешивая сахар. – Я ей ношеное приношу, хорошее, а она нос воротит. Гордая. У самой копейки лишней нет, а туда же.
Тётки посмотрели на меня. Кто с любопытством, кто с осуждением. – Ну а что, – подхватила одна, – молодёжь нынче не считает. Мы-то с рук донашивали, и ничего, выросли.
Я почувствовала, как краснеет шея. Все эти годы я улыбалась. Я говорила свекрови спасибо, я надевала на Варю её свитера, я одёргивала Никиту, когда он ворчал на мать: она старой закалки, ей так спокойнее, не спорь. Я сама всё это построила. Своим молчанием. – Стелла Борисовна, – сказала я, и голос вышел ровнее, чем я ждала. – А почему Кирюше – новое из магазина, а Варе – с антресолей?
За столом стало тихо. Свекровь моргнула.
– Ты чего это? – сказала она, отставляя чашку. – Ты сравнивать вздумала? Кирюша – мальчик, он в садик ходит, он в коллективе. А Варя дома сидит с матерью, ей перед кем красоваться?
– Варя тоже ходит в садик, – сказала я. – Третий год.
Вика хмыкнула и потянулась за пирогом. Олег смотрел в телефон и делал вид, что ничего не слышит.
– Мам, ну хватит, – сказал Никита. Тихо, себе под нос. – Праздник же.
– А я что, ругаюсь? – Стелла Борисовна развела руками, обращаясь к тёткам, к соседке, ко всему столу разом. – Я даю, а меня же ещё и упрекают. Вот и делай людям добро. Свитер шерстяной, между прочим, я его берегла.
– Он не ваш, – сказала я.
Сказала и сама не поняла, зачем. Ценник этот дурацкий, липкий кружок на подоле, всплыл в голове ни к селу ни к городу. Я и думала-то об этом полсекунды, две недели назад, и забыла.
– Что значит не мой?
– На нём наклейка была. Комиссионная. Круглая, с ценой.
Соседка перестала жевать. Одна из тёток – та, что про «донашивали и ничего» – медленно поставила чашку на блюдце.
Стелла Борисовна побагровела пятнами, неровно, шея и щёки.
– Совсем стыд потеряла, – проговорила она. – В моём доме. За моим столом. Ты меня в чём обвиняешь? Что я по помойкам хожу?
– Я ни в чём вас не обвиняю. Я спросила.
– Ты не спросила, ты при людях меня носом ткнула!
Кирюша, почувствовав, что взрослые заняты не тортом, залез с ногами на диван и стал прыгать. Вика цыкнула на него, но не встала.
– Алина, извинись, – сказал Никита.
Я посмотрела на него. Он сидел, положив ладони на скатерть, и лицо у него было такое, будто ему больно физически. Он не за мать вступался. Он хотел, чтобы это кончилось.
– Хорошо, – сказала я. – Стелла Борисовна, простите. Я не должна была при гостях.
Она фыркнула. Но фырканье вышло какое-то торопливое, и она сразу же встала и понесла на кухню пустую салатницу, хотя та была наполовину полная.
Домой мы ехали в маршрутке. Варя спала у меня на коленях, свесив руку в рукаве жёлтой куртки. Никита сидел рядом и смотрел в окно, на мокрый ноябрьский проспект.
– Ты понимаешь, что ты сделала? – сказал он наконец.
– Понимаю.
– Ничего ты не понимаешь. Она теперь месяц звонить не будет. А потом позвонит и будет плакать.
– Пусть плачет.
– Тебе легко. – Он повернулся. – Тебе легко, ты пришла в эту семью восемь лет назад. А я с ней сорок лет живу. Я знаю, как это бывает.
Я хотела ответить, что как раз мне не легко, что я эти восемь лет складывала чужие катышки на Варины полки и говорила спасибо. Но Варя завозилась во сне, и я промолчала.
Свекровь не звонила одиннадцать дней. Я считала, хотя обещала себе не считать.
На двенадцатый позвонила Вика. Не мне – Никите, но он был в душе, и трубку взяла я.
– О, Алин. Ну ты дала, конечно, – сказала золовка вместо здрасьте. Голос у неё был весёлый, почти дружелюбный. – Мать до сих пор ходит и всем рассказывает, как её оболгали.
– Я не лгала.
– Да я знаю. – Вика зевнула. – Слушай, я тебе поэтому и звоню. Ты дурочку-то не строй. Она в этот комиссионный на Красноармейской ходит с весны, там приёмка вещей. Она туда сдаёт.
Я не сразу поняла.
– Что сдаёт?
– Ну свои вещи, папины какие-то остались, что-то ещё. Сдаёт на реализацию. Ей там процент капает, копейки, но капает. А заодно и покупает, там же дешевле дешёвого, мешок за триста рублей. – Вика помолчала. – Я думала, ты в курсе. Мне-то она сама говорила, только просила Никитке не рассказывать.
– Почему Никите не рассказывать?
– Потому что он сразу деньги начнёт совать, а она их не возьмёт и обидится. Ты его знаешь.
Я стояла в коридоре, держала телефон и смотрела на верх шкафа, где под потолком лежала стопка: серый свитер, колготки с пузырями, шапка цвета половой тряпки.
– Вика, а зачем ей деньги? У неё пенсия, у неё квартира.
В трубке стало тихо, и по этой тишине я поняла, что сейчас будет что-то, о чём я жалею заранее.
– Ну ты прямо ребёнок, – сказала Вика без всякой злости. – Она нам с Олегом на первый взнос давала. Три года назад. Двести восемьдесят.
– Тысяч?
– Ну не рублей же. – Вика опять зевнула. – Мы отдаём, конечно. По чуть-чуть. Просто у Олега сейчас не самый удачный период, контору лихорадит. Ладно, скажи Никитке, я по поводу гаража звонила, он поймёт.
Она отключилась. Я постояла ещё немного, потом пошла на кухню и зачем-то начала мыть уже вымытую сковородку.
Вечером я всё рассказала Никите. Он выслушал молча, вертя в руках вилку.
– Значит, вот куда, – сказал он.
– Ты знал, что она давала им деньги?
– Я знал, что были какие-то деньги от продажи дачи. Она говорила – на чёрный день. – Он отложил вилку. – Я, честно, думал, она их в банке держит.
– А Кирюшин комбинезон?
Никита посмотрел на меня непонимающе.
– Она хвасталась, что одевает внука с иголочки. Он у неё в новом, а Варя у неё в антресольном.
– Ну и что.
– Ничего. – Я собрала со стола крошки в ладонь. – Просто получается, что она отдала свои деньги Вике, живёт на пенсию, ходит в комиссионку и покупает там тряпки, чтобы мне их дарить. И ещё нас с тобой воспитывает за то, что мы транжиры.
– Она нас не воспитывает. Она... – Никита потёр лоб. – Ей надо чувствовать, что она чем-то помогает. Иначе она никто.
Я хотела возразить, но подумала, что он, наверное, прав. И от этой правоты мне не стало легче.
Мы решили, что Никита поговорит с матерью. Спокойно, без меня, наедине. Он поехал к ней в субботу и вернулся через три часа, злой так, что даже куртку в прихожей не повесил, а бросил на тумбу.
– Она сказала, что я лезу не в своё дело.
– Дословно?
– Дословно она сказала, что деньги её, дача была её и отцовская, а я, если такой умный, мог бы и сам сестре помочь, вместо того чтобы считать чужое.
Я села на табуретку в коридоре.
– А про комиссионку?
– Про комиссионку она сказала, что там бывают приличные вещи, и что если бы моя жена не была такой брезгливой, то поняла бы. – Он всё-таки повесил куртку, с третьей попытки, крючок не попадал в петлю. – И ещё, Алин. Она сказала, что Вика отдаёт.
– Отдаёт?
– По десять тысяч в месяц. С июля. – Никита усмехнулся невесело. – Двести восемьдесят тысяч. По десять. Ей семьдесят четыре.
Я подсчитала. Получалось больше двух лет, и это при условии, что Вика не пропустит ни разу.
– Она их не для того давала, чтобы вернули, – сказала я. – Она их подарила. А теперь ей неловко в этом признаться даже себе.
– Может быть.
Мы легли спать, не договорившись ни о чём. Ночью я слышала, как Никита ходит на кухню пить воду.
Дальше вышло глупо, и виновата в этом я.
В начале декабря я поехала на Красноармейскую. Не следить – мне нужны были детские ботинки, а рядом с комиссионкой был обувной, где я всегда покупала. Но я, конечно, зашла.
Магазин оказался маленький, тесный, с запахом чужих шкафов и стиральной пыли. На вешалках висело всё вперемешку: пальто, детские комбинезоны, спортивные штаны. За прилавком сидела женщина в очках на цепочке.
Стелла Борисовна стояла у стойки с трикотажем и перебирала кофты. В своём десятилетнем пальто, в пуховом платке. Она перебирала их медленно, растягивая пальцами, глядя на просвет, и лицо у неё было сосредоточенное и совершенно счастливое. Я никогда не видела у неё такого лица.
Уйти я не успела.
– Алина?
– Здравствуйте.
Мы стояли между вешалками, и она смотрела на меня снизу вверх – она была маленькая, я всегда об этом забывала.
– Ты за мной, что ли, следишь?
– Нет. Я в обувной, за ботинками Варе.
– Ага, – сказала она. – В обувной.
И тут я сделала то, чего делать не следовало. Я достала кошелёк.
– Стелла Борисовна, давайте я вам куплю. Что вам нравится, то и возьмём. У меня есть.
Она отшатнулась, как от протянутой к лицу руки.
– Ты сдурела?
– Я серьёзно. Мне не жалко.
– Ей не жалко. – Голос у неё поднялся, женщина в очках подняла голову. – Ты меня нищей выставить решила? Тут? Люди же смотрят!
– Никто на нас не смотрит.
– Убери. Кошелёк убери, я сказала.
Я убрала. Она развернулась, поставила кофту обратно на стойку – не повесила, а именно бросила, будто та стала жечь руки, – и пошла к выходу. У двери обернулась.
– Ботинки твои в обувном. Иди покупай. С распродажи.
Ботинки я в тот день так и не купила.
Она перестала приходить. Совсем. Раньше являлась раз в неделю, без предупреждения, с пакетом, теперь – ничего. Варю по субботам к ней возил Никита, один. Возвращались они всегда с гостинцами: то печенье, то мандарины, то шоколадка. Ношеного больше не было.
Варя, надо сказать, к бабушке ездила охотно. Стелла Борисовна учила её вязать – криво, узлами, но Варя носилась с этим комком шерсти по квартире и всем показывала. Меня это почему-то раздражало сильнее, чем все свитера с катышками.
– Она про меня спрашивает? – спросила я однажды.
– Спрашивает, – сказал Никита. – Спрашивает, не заболела ли ты.
– И что ты отвечаешь?
– Что не заболела.
В середине января позвонила соседка Стеллы Борисовны, та самая, что бывала на всех праздниках. Позвонила мне, потому что Никита был в командировке в Череповце, а мой номер у неё оказался с каких-то давних времён.
Стелла Борисовна поскользнулась во дворе, у мусорных баков. Перелом лучевой кости, гипс, отпустили домой – ничего страшного, но правая рука на полтора месяца выключена.
Я приехала в тот же вечер. С Варей, потому что оставить её было не с кем.
Дверь открыла соседка. В квартире пахло валокордином и подгоревшим молоком.
Стелла Борисовна сидела в кресле, рука в гипсе лежала на подушке, и когда она увидела меня, то первым делом попыталась встать.
– Не надо было ехать. Мне Люба помогает.
– У Любы своя семья, – сказала соседка Люба и стала одеваться.
Варя подошла к креслу и очень серьёзно спросила, больно ли бабушке. Бабушка сказала, что нисколечко, и показала гипс: смотри, какая броня, как у рыцаря. Варя потрогала.
Я пошла на кухню. В раковине стояла кастрюля с убежавшим молоком, в холодильнике – полпачки творога, четыре яйца и банка кабачковой икры. На подоконнике лежала стопка почтовых квитанций.
Я вымыла кастрюлю, сварила суп из того, что нашла, и сходила в магазин на углу.
Она ела молча, левой рукой, неловко, роняя. Я не помогала – понимала, что помощь сейчас будет хуже голода. Варя рядом строила из спичечных коробков башню.
– Ты зачем приехала? – спросила Стелла Борисовна, когда тарелка опустела.
– Никита в Череповце до пятницы.
– Понятно. – Она положила ложку. – Он тебя попросил.
– Он ещё не знает.
Она подняла на меня глаза. И вдруг сказала совсем другим тоном, буднично, как о погоде:
– Я тебе тогда, на юбилее Кирюши, соврала. Свитер и правда оттуда.
– Я знаю.
– Знаешь. – Она пожевала губами. – А знаешь, почему я тебе его принесла, а не выбросила?
– Нет.
– Потому что там его никто бы не купил. – Она усмехнулась. – Он же двадцать лет пролежал, кто такое возьмёт. А вещь хорошая. Мне его жалко было. Понимаешь – вещь хорошая, а никому не нужна.
Варина башня рухнула, коробки рассыпались по полу. Варя стала собирать.
– Стелла Борисовна, – сказала я, – зачем вы отдали Вике все деньги?
Я думала, она опять взовьётся. Она не взвилась.
– А кому мне их отдавать? На похороны мне хватит, у меня отложено отдельно, в конверте, в комоде под бельём, Никитке скажешь потом. – Она сказала это так спокойно, что я не нашлась. – Вика просила. Она никогда ничего не просит, ты не смотри, что она такая... языкатая. А тут пришла и просила. Что мне было делать.
– А Никита не просил.
– Никита не просил, – согласилась она. – Никита гордый, весь в отца. Ему предложи – он откажется, а потом двадцать лет будет помнить, что мать предлагала.
– Так вы предлагали?
Она не ответила. Стала левой рукой поправлять салфетку на подлокотнике.
Я ездила к ней три недели. Через день, после работы, иногда с Варей, иногда без. Никита вернулся из командировки и ездил тоже, но у него смены, и получалось так, что чаще выходило у меня.
Мы не помирились. Это надо сказать честно. Она по-прежнему находила, за что меня зацепить: суп жидковат, Варю кутаю, полы мою неправильно, надо с уксусом. Я по-прежнему стискивала зубы. Один раз мы всерьёз поругались из-за форточки – она мёрзла, а в комнате было нечем дышать, и я сказала что-то резкое, и ушла на кухню, и десять минут стояла там, глядя в тёмное окно и уговаривая себя не хлопнуть дверью совсем.
Но однажды в феврале, когда я вешала в шкаф её выстиранное бельё, она сказала из кресла:
– На верхней полке пакет. Полосатый. Достань.
Я достала. Пакет был плотно набит.
– Это Вике отвезёшь. Кирюшке.
Я развязала. Внутри лежали детские вещи – ношеные, но чистые, аккуратно сложенные, стопками. Штаны, две рубашки, свитерок с оленем.
– Стелла Борисовна, у Вики с Олегом всё в порядке. Они Кирюше в магазине покупают.
– В порядке, – повторила она. – Ты Олега давно видела?
Я задумалась. Выходило, что с Кирюшиного дня рождения.
– Его сократили в ноябре. Он таксует.
Я села на край кровати с этим пакетом на коленях.
– А Вика?
– А Вика мне десять тысяч в январе перевела. – Стелла Борисовна смотрела прямо перед собой. – Как договаривались. Я ей звоню, говорю: не надо, не смей. А она – мам, я взрослая, у меня обязательства.
– Вы поэтому сдаёте вещи в комиссионку?
– Я туда хожу, потому что мне там интересно, – огрызнулась она. – Там иногда такое приносят. Я на прошлой неделе видела пальто драповое, семидесятых, ни одной моли. Люди же не понимают, что у них в руках.
Я отвезла пакет Вике. Она открыла дверь в халате, с мокрой головой, и, увидев полосатые бока, всё поняла раньше, чем я успела что-нибудь придумать.
– Ой, – сказала она. – Ну мать даёт.
– Возьми, – сказала я. – Просто возьми, ладно? Иначе она будет думать, что зря собирала.
Вика посмотрела на меня. Потом посторонилась.
– Заходи. Кофе будешь?
Мы просидели на её кухне часа полтора. Она рассказала, как Олег в первый месяц врал, что ездит на работу, и уходил из дома в восемь, а сам стоял в очереди в центре занятости. Как она узнала. Как они продали вторую машину. Как она не может сказать матери, потому что мать тогда потащит из дома последнее и заставит взять.
– Ты извини, что я тогда на дне рождения ржала, – сказала Вика, кроша печенье. – Я ж не над тобой. Я над ней. Она эту комиссионку как секретный объект охраняла, а ты бац – и при всех.
– Я не хотела.
– Да я поняла. – Вика вздохнула. – Слушай, а куртка Варькина. Жёлтая. Она ей ещё на следующий год налезет?
– Нет. Она уже сейчас впритык.
– Отдашь потом? – Вика поймала мой взгляд и засмеялась, но глаза у неё были красные. – Что смотришь. Мы теперь тоже донашиваем.
Гипс сняли в конце февраля. Стелла Борисовна сразу же перестала пускать меня в кухню и заявила, что суп я всё равно варю неправильно.
В марте она пришла к нам сама. Три коротких звонка, нетерпеливо. Я открыла.
Она вошла, разулась в прихожей – впервые на моей памяти – и сунула мне в руки свёрток.
– Держи. И не начинай.
В газете лежала кофта. Детская, вязаная, тёмно-зелёная, с грубоватым узором по кокетке, с чуть кривым правым рукавом.
– Это... вы?
– А кто. Левой рукой два месяца сидела. – Она стянула платок. – Пряжа из распущенного, не смотри, что новая на вид. Я старую свою кофту распустила, там шерсть хорошая, чистая, таких сейчас не делают.
Варя выскочила в коридор, увидела, завизжала и полезла надевать прямо поверх домашней футболки. Кофта была велика на два размера.
– На вырост, – сказала Стелла Борисовна. – Через год как раз будет.
Она осталась пить чай. Рассказывала про соседку Любу, про то, как всё подорожало, про то, что нынешние молодые не умеют беречь. Я кивала. Никита пришёл с работы, чмокнул мать в щёку, и она немедленно сообщила ему, что жена его совершенно не умеет варить суп, но зато полы теперь моет по-человечески.
Когда она собралась уходить, я поймала себя на том, что смотрю ей на руки. Пакета не было. Она заметила.
– Что?
– Ничего, – сказала я. – Ботинки Варе купила. В обувном на Красноармейской.
Стелла Борисовна помолчала, надевая платок.
– Там дороговато, – сказала она наконец. – Но подошва хорошая, я знаю. Носить будет долго.
