Мария ненавидела Наташу уже не первый год. Молодая фельдшер будто нарочно крутилась возле Сергея: то срочный вызов, то встреча у магазина, то слишком долгий разговор после приёма. При Марии Наташа держалась ровно и сухо, а стоило жене отвернуться — голос у неё сразу становился мягче, тише, почти ласковым.
Мария видела всё. И как Наташа слишком долго смотрела на её мужа. И как без нужды касалась его руки. И как улыбалась с таким видом, будто давно решила: если захочет, заберёт его себе.
Мария несколько раз подходила к ней сама.
— Держись подальше от моей семьи, — говорила она спокойно, но жёстко.
Наташа выслушивала и отвечала без тени смущения:
— Сергей взрослый мужчина. Он сам решает, с кем ему быть. Если бы ему было хорошо дома, он бы не тянулся на сторону.
Эти слова Мария запомнила дословно.
С Сергеем они прожили восемнадцать лет. Подняли двоих детей, прошли безденежье, болезни, переезд, похороны его матери. Мария была уверена, что знает мужа насквозь. Но два года назад в районной больнице появилась Наташа — молодая, незамужняя, городская, уверенная в себе, — и с того дня в доме будто поселилась трещина.
Сергей ни в чём не признавался. Говорил, что Мария всё придумала, что она ревнует без причины. То злился, то замыкался, то уходил от разговоров. А она всё равно замечала: задержки после работы, странные взгляды, недосказанные фразы.
Недавно Сергею исполнилось сорок. Последние месяцы он сильно сдал: осунулся, жаловался на давление, но к врачам идти отказывался. А потом вечером просто упал во дворе, когда шёл из гаража. Сердце остановилось. Скорая не успела.
Когда Наташа узнала о смерти, она всё-таки пришла в дом — проститься. На похоронах стояла в стороне, бледная, с красными глазами, и к гробу не подошла.
Мария сама подошла к ней.
— Никогда тебя не прощу, — тихо сказала она. — Это ты разрушила мою семью. Это из-за тебя он жил как на разрыв.
Наташа молчала, только сильнее сжала платок в пальцах.
И тогда Мария наклонилась к ней ещё ближе и произнесла так, что у той сразу побелело лицо:
— Ты скоро умрёшь. Я положила твою фотографию в гроб к твоему любовнику.
Наташа не ответила ни слова. Развернулась и ушла.
А через несколько дней в деревне случилось такое, что даже старики потом ещё долго вспоминали тот день шёпотом....
Но сначала были обычные дни. Мария вставала в шесть, топила, кормила кур, потом садилась на кухне и сидела, пока не остывал чайник. Артём приехал из города на похороны и остался до девяти дней — сидел с телефоном на крыльце, курил, хотя раньше при матери не курил. Лена ходила в школу и возвращалась молча.
Слова Марии разнеслись по Каменке быстрее, чем сохли венки. Уже на второй день Валя перегнулась через штакетник и спросила прямо:
— Маш, а правда, что ты ей фотку в гроб положила?
— Правда.
— Ой, — сказала Валя и почему-то оглянулась. — Ну ты того... это ж не шутки.
— Я и не шутила.
Валя постояла, пожевала губами и ушла. К вечеру про фотографию знала вся улица, а к субботе — и Осиновка, и Ложок. В магазине Люба-продавщица шёпотом рассказывала бабкам, что фотографию Мария не просто положила, а под правую руку и лицом вниз, и что бабка Полина из Осиновки, которая раньше на картах смотрела, сказала: девка не переживёт года.
Мария этого не говорила. Ни про руку, ни про лицом вниз. Она просто сунула снимок под подкладку у изголовья, когда все выходили из комнаты, и потом весь день держала это в себе, как горячее. Но поправлять никого не стала. Пусть говорят.
На девятый день собрались у неё во дворе, накрыли доски на козлах. Женщины хвалили кисель. Мужики говорили про Серёгу — какой был работящий, какой безотказный, как в позапрошлом году один вытащил трактор из Каменки-реки. Потом кто-то сказал: «Сорок лет, ну куда это?» — и все замолчали и посмотрели на Марию.
— Он последний год себя не жалел, — сказала она. — Домой придёт — как выжатый. Я говорю: ты хоть спи нормально. А он: не могу.
— Так у него ж давление, — сказала тётка Тоня. — Он мне летом говорил, что таблетки пьёт.
— Пил витамины, — отрезала Мария. — Он врачей на дух не переносил.
Тоня хотела ещё что-то сказать, но Валя толкнула её под столом, и Тоня не сказала.
Наташа на поминки не пришла, конечно. Она вообще неделю не показывалась, кроме как на работе. ФАП стоял на углу, в бывшей библиотеке, и Наташа жила там же, во второй половине, со отдельным входом. В воскресенье ночью ей выбили стекло в кухне. Она заклеила клеёнкой и утром открыла приём, как обычно.
На приём никто не пришёл.
Мария узнала это от Лены, а Лена — от девчонок в школе. Мария выслушала и сказала: «Значит, люди не дураки». Лена посмотрела на неё как-то долго и ушла в комнату.
Во вторник Наташа пошла по домам — у неё были грудничковые, двое лежачих и старик Ковалёв с ногой. Ковалёвы не открыли. Открыла только Зинаида, у которой невестка с малым, но в дом не пустила: постояла в дверях и сказала, что мальчика уже смотрела баба Полина и всё нормально. Наташа спросила, где температуру мерили, Зинаида сказала: не ваше дело.
Вечером Наташа пришла к Марииному двору. Не во двор — встала у калитки и позвала.
Мария вышла в галошах на босу ногу.
— Забери, что сказала, — сказала Наташа. — Мне не за себя. Мне работать не дают.
— Я никому ничего не запрещала.
— Ты знаешь, как тут устроено.
— Знаю. — Мария держалась за столбик калитки. — Восемнадцать лет тут живу. И ты знала, как тут устроено, когда к чужому мужу лезла.
Наташа помолчала. У неё было серое лицо и как будто сухие губы, она их всё время сжимала.
— Я не лезла.
— Ага.
— Мария Петровна. — Она вдруг перешла на «вы», и от этого стало ещё противнее. — У вас дети. Если с кем-то что-то случится, потому что меня в дом не пускают, вы это на себя возьмёте?
— Ты меня не пугай.
— Я не пугаю. Я объясняю.
— Иди отсюда, — сказала Мария. — И не приходи.
Наташа пошла. У поворота остановилась, будто хотела вернуться, но не вернулась.
Про этот разговор Мария потом вспоминала чаще всего. Не про гроб. Про калитку.
В четверг у Тони заболел Кирюшка. Пять лет, внук, жил у неё с весны, потому что дочь работала в городе вахтой. С утра он был вялый, к обеду поднялась температура, его вырвало. Тоня напоила его чаем с малиной, дала полтаблетки парацетамола, обтерла и решила, что грипп: в школе полкласса кашляло.
К ночи он горел так, что она испугалась. И вот тут Тоня вышла на улицу и пошла не к ФАПу, который был через два дома, а через всю деревню к Марии.
Мария уже спала. Проснулась от стука в стекло.
— Маш, — сказала Тоня в темноте. — Маш, у меня Кирюха горит. Я не знаю... Мне к ней идти?
— К кому.
— Ну к ней. Она ж рядом.
Мария стояла в сенях в халате. Ей потом много раз объясняли, что она не могла тогда думать про инфекции, что она вообще ни при чём, и она соглашалась, а внутри знала, что помнит каждое слово.
— Я бы не пошла, — сказала она.
— Так а как же...
— Позвони в райцентр. Пусть скорую высылают. Они и приедут, и посмотрят по-нормальному, не то что эта.
Тоня постояла, вздохнула и пошла звонить от Вали, потому что у самой телефон не брал в доме. Позвонили в половине первого. Диспетчер спросил, есть ли сыпь. Тоня сказала, что не смотрела. Сказали: ждите, машина на выезде, будет.
Машина пришла в четыре утра — сначала ездили в Ложок, потом мост объезжали. К четырём у Кирюши на ногах уже были синие пятна, будто он падал на камни, и он не отвечал, когда его звали. Фельдшер со скорой глянул на ноги и заматерился так, что Тоня заплакала. Он спросил: «У вас же тут ФАП, вы куда смотрели?» Тоня ответила: «У нас нету никого». Так и сказала — нету никого.
Кирюшу увезли в райцентр, оттуда сразу в область не успели: он умер в реанимации в десять утра. Менингококковая инфекция, молниеносная форма, — так потом объясняли Тоне два разных врача, и она не запомнила ни одного слова, кроме «часы».
В Каменке в тот день не работал магазин. Люба закрылась и сидела дома. Мужики стояли у гаражей и не пили — просто стояли. Бабы ходили из двора во двор и говорили одно и то же: пять лет, пять лет.
К вечеру кто-то сказал, что это фельдшерица. Что она обиженная, что через неё и пошло. Что она в тот день Тоне на улице встретилась и посмотрела.
Наташа в тот день ничего не знала до обеда. Ей позвонили из ЦРБ — не Тоня, не соседи, а старшая по кустам, и первым вопросом было: почему вызов не через вас. Наташа приехала на Тонин двор, когда там уже сидели люди. Она вошла и спросила, кто ещё в доме был с мальчиком, потому что нужны были контакты, профилактика, вся эта её работа. Тоня посмотрела на неё и сказала:
— Уйди.
— Тётя Тоня, там дети рядом жили. Мне надо...
— Уйди, я сказала!
Её вывели. Не били, но кто-то толкнул в спину, и она чуть не упала на ступеньках. Она всё равно потом обошла три двора, где были маленькие, объяснила, что надо ехать в район, что дадут лекарство. В двух дворах взяли. В третьем нет.
Хоронили Кирюшу в субботу. Мария испекла и понесла — как всегда носили. У Тониной калитки стояла её дочь, приехавшая из города, и калитку не открыла.
— Не надо, — сказала она. — Мам не хочет.
— Я ж не чужая.
— Мам сказала: пусть не ходит.
Мария вернулась с миской домой. Дома села и просидела до темноты, не зажигая свет. Артём уже уехал в город, Лена была у подружки. Мария думала не про Кирюшу — она думала, кто именно наговорил Тоне, и решила, что Валя.
В понедельник в Каменку приехала комиссия из районной больницы. Разговаривали с Тоней, с Зинаидой, с Наташей, смотрели журналы. Всё оказалось на месте: и записи, и что вызова не было, и что диспетчерская приняла в 00:41. Никого не наказали, кроме того, что Наташе объявили замечание за что-то по бумагам, за какие-то не сданные вовремя списки. А через неделю главврач предложил ей перевод в Ложок, а потом и вовсе в город, на «скорую», где нет ни одного двора, который тебя знает.
Про это в деревне тоже говорили. Говорили: сбегает. Говорили: значит, было за что.
В конце сентября Наташа пришла к Марии второй раз. Уже во двор, потому что калитка была открыта — Мария выкапывала картошку у сарая, и надо было возить тачку.
— Я вам принесла, — сказала Наташа и положила на перевёрнутое ведро зелёную папку. — Тут копии. Оригиналы в карте, карта в ЦРБ.
— Что это.
— Его карта. С июня прошлого года. Кардиограммы, три штуки. И направление в область, на коронарографию, я ему выписывала в апреле. Он не поехал.
Мария вытерла руки о фартук. Не взяла.
— И что ты хочешь, чтоб я подумала.
— Ничего. Просто чтоб знали.
— Знала что? — Мария выпрямилась. — Что ты его лечила? Так лечи. Я тебе за это спасибо не скажу, потому что он умер.
— Он умер, потому что не лёг, когда надо было. Я его два раза уговаривала при вас в коридоре, вы просто не слышали.
— Я слышала другое.
Наташа посмотрела на неё, и Мария впервые увидела, что та тоже как-то сдала — под глазами тёмное, и халат ей велик.
— Он просил не говорить вам, — сказала Наташа. — Я потом поняла, что зря согласилась. Он боялся, что вы его в больницу потащите и он работу потеряет. У него кредит был за машину.
— Он от меня прятался с тобой.
— Он от вас прятал болезнь.
— А тебя?
Наташа не ответила сразу. И вот это молчание Мария потом тоже вспоминала — потому что если бы Наташа быстро сказала «ничего не было», Мария бы не поверила ни на секунду, а она молчала долго, и в этом молчании было что-то, что было хуже и правдивее.
— Я к нему хорошо относилась, — сказала она наконец. — Больше, чем надо. Он это видел. И он ко мне ни разу не пришёл. Ни разу, понимаете? Я вам про себя вру не собираюсь, но и врать за него не буду.
— Складно.
— Как хотите.
Она пошла к калитке. Мария сказала ей в спину:
— Тонин Кирюшка тоже, значит, из-за кредита?
Наташа остановилась.
— Тоня меня не позвала.
— Потому что тебя вся деревня боится.
— Да, — сказала Наташа. — И вы знаете, с чего это началось.
Она ушла. Папка осталась на ведре. Мария докопала рядок, потом всё-таки взяла её и положила в сени на полку, где лежали квитанции. Не читала. Три дня не читала.
В четверг она полезла в гараж за банками и там, на гвозде, висела его рабочая куртка, в которой он ходил всё лето. Мария сняла её, чтобы постирать. В левом кармане лежала аптечная пачка, наполовину пустая, и сложенный вчетверо бланк — направление в областной кардиодиспансер, апрель, и внизу от руки, чужим круглым почерком: «Серёжа, запишись сам, я не могу за тебя». А в правом карман был порван и там под подкладкой нашлась ученическая тетрадка в клетку, тонкая. В ней столбиком: дата, две цифры, пульс. Иногда «после смены». Иногда «плохо, сидел». Почерк был его, коряво, с наклоном не в ту сторону. Последняя запись — за четыре дня до смерти.
Мария сидела на ящике в гараже, где было пыльно и пахло соляркой, и держала эту тетрадку. Потом сложила всё обратно в карман, повесила куртку на гвоздь и пошла в дом. Куртку она так и не постирала.
И даже тогда она не сдалась. Она сказала себе, и потом сказала Вале, и потом даже Лене: одно другому не мешает. Лечила и вешалась на шею. Мерила давление и звала. Мужик ходил между двух домов и разорвался пополам — вот и всё лечение. Она говорила это твёрдо и часто, потому что если бы перестала говорить, надо было бы думать про калитку и про Тоню.
В деревне между тем стало тише и хуже. ФАП закрыли на замок — Наташа доработала до пятнадцатого и уехала в Ложок, а нового не дали: район сказал, ставки нет, приезжайте в райцентр или ждите передвижной. Передвижная приехала один раз в октябре, простояла полтора часа у клуба и уехала. Старику Ковалёву некому было менять на ноге, и Валя стала мазать ему сама, а потом позвонила дочери в город и плакала в трубку. Зинаидин малой кашлял до ноября, свозили в район, сказали — надо было раньше.
Про Кирюшу больше не говорили громко. Только один раз в магазине Тоня стояла у прилавка, и Люба спросила, как она, а Тоня сказала: «Мне сорок минут не хватило». И все, кто был в магазине, посмотрели в пол.
Мария в тот момент стояла у холодильника с хлебом в руках. Она положила хлеб обратно и вышла, ничего не купив.
Восемнадцатого числа, в субботу, Лена пошла с девчонками на старую ферму — они там лазали всегда, за ней и её лазали, и до неё. Под ней провалился шифер, и она проехала боком по краю железа. Девчонки прибежали за Марией втроём, все белые, и старшая, Ковалёвская Настя, кричала от калитки, что кровь идёт сильно.
Мария побежала туда как была. Лена сидела, привалившись к бетонному кольцу, держала руку не той рукой, и куртка на плече была тёмная и тяжёлая. Разрез шёл от лопатки вверх, длинный.
— Мам, — сказала Лена. — Мам, я нормально.
Мария сдёрнула с себя платок и прижала. Потом стала соображать. Скорая — это два часа, если не три, дороги уже развезло. Машина стояла в гараже, но Мария не водила, у неё и права были только на бумаге, с курсов десятилетней давности. Артём в городе. Мужики — Витька Ковалёв мог отвезти, но он был с обеда никакой, она видела его у гаражей.
— Настя, — сказала она. — Беги к дяде Коле, скажи, чтоб машину выкатывал. Пусть у клуба ждёт.
И сама пошла — не пошла, побежала — через два двора к ФАПу. Она уже на бегу знала, что там замок. Но она также знала, что в понедельник Наташа приезжала на попутке за какими-то своими коробками и что мать Валиной кумы сдала ей комнату в Ложке, а вещи всё ещё лежали здесь. Мария стучала в дверь второй половины, потом в окно, заклеенное с той самой ночи куском клеёнки.
Наташа открыла в спортивных штанах, с полотенцем на голове.
— У Лены плечо, — сказала Мария. — Железом. Кровь.
Наташа секунды две смотрела на неё, и Мария потом даже не могла бы обидеться, если бы та сказала что-нибудь. Но она просто вернулась в комнату, вышла в куртке поверх футболки, с сумкой, и сказала:
— Показывайте.
На ферме она посмотрела, прижала как надо, наложила давящую, дала Лене что-то выпить, потом позвонила в район и разговаривала жёстко и коротко, не как с людьми, а как со своими. Сказала: везу сама, встречайте в приёмном, скажите хирургу. Дядя Коля довёз до райцентра за час двадцать. Наташа всю дорогу сидела сзади с Леной и держала руку выше сердца, а Мария сидела впереди и смотрела на дорогу.
Зашили в приёмном, четырнадцать швов, отпустили к ночи. Пока ждали, они с Наташей сидели в коридоре на железных стульях, и Мария сказала:
— Спасибо.
— Не за что.
— Я не про сегодня даже.
Наташа потёрла глаза.
— Мария Петровна, вы мне ничего не должны говорить. Правда.
— А я скажу.
— Не надо. — Наташа сказала это без злости, и от этого было хуже. — Вы скажете, вам легче станет. А мне нет.
Помолчали. Мимо провезли каталку. Где-то за дверью ругались из-за карточки.
— Я бы к Тоне приехала, — сказала вдруг Наташа, глядя в стену. — Я в ту ночь дома была, я не спала, у меня свет горел до двух. Она мимо моего окна прошла.
Мария сложила руки на коленях.
— Она у меня спрашивала, идти ли.
Наташа повернула голову. Не спросила, что Мария ответила, — просто посмотрела и не спросила, и Мария поняла, что она давно знает. Ей и рассказали, наверное, в те же дни, только она никому это не повторила — ни комиссии, ни главврачу, ни Тониной дочери.
— И вот с этим я теперь и живу, — сказала Мария.
— Живите, — сказала Наташа. — Мне ехать надо, я в Ложке с восьми.
В декабре она забрала последние коробки и уехала уже насовсем — не в Ложок, в город. Мария узнала об этом от Вали, случайно, когда Валя пересказывала, кто на чём поехал.
Первого числа Мария взяла двойной лист из Лениной тетради, расчертила и написала сверху: «В министерство и в районную больницу. Мы, жители села Каменка, требуем фельдшера на постоянно, потому что у нас умер ребёнок и людям некуда идти». Написала кривовато, переписала заново на чистый. Первой в столбик поставила себя.
Валя подписала сразу и спросила, поможет ли. Люба подписала и разрешила положить лист в магазине на подоконник. Ковалёвы подписали втроём. Зинаида подписала и сказала: «Раньше бы». Кто-то не открыл, кто-то сказал: «Толку не будет, Маш».
К Тониному дому Мария подошла в четвёртом часу, когда уже темнело. Постучала. Свет в кухне горел, кто-то ходил, и она слышала, что ходят. Никто не вышел. Она постояла, положила лист сложенным под скобу калитки, чтоб не унесло, и придавила куском наста.
Потом пошла дальше по улице — к Морозовым, у которых двое малых и которые всё лето с ней не разговаривали.
