Плотный белый конверт выпал из бокового кармана его дорожной сумки. Я искала таблетки от головы. Нашла правду. Лист формата А4. Цветной принтер. Логотип дорогого турагентства. «Дубай. Премиум-тур. Вячеслав и Светлана. Октябрь 2026 года». Сумма к оплате. Я прищурилась. Шестьсот восемьдесят тысяч рублей. Оплачено полностью. Два дня назад.
Дверь ванной скрипнула. Вышел Слава. Распаренный. В белом отельном полотенце. Довольный жизнью. — Мариночка, а где мой лосьон после бритья? — спросил он, вытирая лысеющую макушку. Я молча подняла конверт двумя пальцами. Руки дрожали. Бумага хрустнула. Славик замер. Улыбка сползла с его лица. Полотенце на бедрах предательски ослабло. — Что это, Слава? — мой голос звучал чужой, жестяной нотой. — Маринка, положи на место, — он сделал шаг вперед. — Это не то, что ты думаешь. — А что я думаю? — я бросила лист на кровать. — Я думаю, что в октябре 2026 года ты летишь с женой в Дубай за почти семьсот штук. Пока мы с тобой сидим в обшарпанной турецкой четверке. За мой счет. — Маруся, не начинай, — Слава нахмурился. — Это путевка от профсоюза. Светке на работе дали. Я вообще не хотел лететь! — От профсоюза? — я нервно засмеялась. — В чеке твоя карта указана. Последние четыре цифры. Те самые, с которых ты мне вчера перевел пять тысяч на лежаки. Потому что у тебя «временные трудности». — Светлана болеет, — он отвернулся к зеркалу, избегая моего взгляда. — Ей нужен климат. Врачи сказали — море обязательно. Иначе суставы рассыплются. — Пятнадцать лет, — я чеканила каждое слово. — Пятнадцать лет, Вячеслав, мы ездим в отпуск вот так. Втихаря. В дешевые отели. В не сезон. Ты каждый раз ноешь, что у тебя ипотека, кредит на машину, дочь в институте. Я три года назад дала тебе триста восемьдесят тысяч рублей! Чтобы ты закрыл долг за свою чертову Тойоту! — Я все отдам, — буркнул он. — Сказал же. Как только премию дадут. — Ты не отдашь, — я села на край кровати. Матрас жалобно скрипнул. — Ты купил путевку в Дубай. На те самые деньги, которые вытащил из меня. — Мариночка, ну чего ты заводишься? — он вдруг сменил тон. Сел рядом. Попытался обнять. — У нас же с тобой любовь. А там — чисто бытовуха. Я с ней как сосед живу. Ты же знаешь. Света мне как сестра уже. Я сбросила его руку. Кожа покрылась мурашками от отвращения. — Сестру в Дубай не возят в номер для молодоженов, — я ткнула пальцем в строчку на листе. — Тут написано «Honeymoon suite». С лепестками роз на кровати. Тоже для больных суставов? Славик побледнел. Сглотнул. — Это ошибка агента, — быстро соврал он. — Случайно нажали. Я потом перебронирую. Марусь, ну не порть отпуск. У нас же еще четыре дня. — Собирай вещи. Дверь хлопнула. Я вышла на балкон. Вдохнула липкий соленый воздух. Пятнадцать лет. Мне сорок два. Ему пятьдесят. Вся моя молодость ушла на ожидание.
Мы спустились на ужин. Вячеслав делал вид, что ничего не произошло. Набрал полную тарелку макарон, взял дешевого местного пива. Я смотрела в пустую чашку с чаем. Чай давно остыл. Покрылся мутной пленкой. — Смотри, креветки дают, — Славик радостно плюхнулся за стол. — Ты почему не взяла? Иди возьми, пока не разобрали. Ты же любишь. — Кусок в горло не лезет, — ответила я. — Опять ты за свое, — он начал шумно жевать. Крошки падали на скатерть. — Марина, ну сколько можно дуться? Я тебе объяснил ситуацию. Светка меня пилит круглосуточно. Этот отпуск — единственный способ заставить ее замолчать. — А развестись? — я подняла на него глаза. Он поперхнулся пивом. Закашлялся. — Маринка, мы это обсуждали сотню раз, — он вытер губы салфеткой. — Дашке еще учиться три года. Я не могу оставить ребенка без жилья. Как только она получит диплом — я сразу подаю на развод. Честно. — В прошлом году ты говорил — как только Дашке исполнится восемнадцать, — я начала загибать пальцы. — В 2021 году ты клялся, что уйдешь, как только выплатишь кредит за дачу. А в 2018-м мы ждали, пока Света вырежет аппендицит. — Жизнь сложная штука, — он развел руками. — Но душой-то я с тобой. Слава всегда твой, Мариночка. — Мой Слава, — усмехнулась я. — Слава-золотце. Скажи, а чьими деньгами ты оплатил Дубай? Он отвел глаза. — Своими. — Теми, что ты откладывал, пока я закрывала наши счета в ресторанах последние два года? — спросила я тихо. — Ну что ты считаешь копейки? — он вдруг разозлился. Бросил вилку на стол. Звон заставил соседей обернуться. — Ты же бизнес-вумен! У тебя своя ногтевая студия! Тебе жалко для любимого мужчины обед оплатить? Зачем ты вообще согласилась на эти отношения, если такая меркантильная? Я смотрела на него. Внимательно. Словно видела впервые. Дряблая шея. Красное от пива и солнца лицо. Дешевая футболка, которую я же ему и купила на распродаже в торговом центре. И ради этого я отказала Игорю в 2019-м? Ради этого делала аборт в 2015-м, потому что Славик «был не готов»? — Я не меркантильная, — сказала я. — Я просто слепая дура. — Вот и не выдумывай, — он сразу подобрел, решив, что конфликт исчерпан. — Давай лучше вина выпьем. Пойду еще бокал возьму. Посиди тут. Он встал и пошел к бару. Его телефон остался лежать на столе. Экраном вверх. Я никогда раньше не брала его телефон. У нас было правило — «личное пространство». Но сейчас рука сама потянулась. Экран загорелся от касания. На заставке была не я. На заставке стояла Света. На фоне их новой дачи, которую они строили все эти годы. Сверху всплыло уведомление. Одно, второе. Я смахнула блокировку — он забыл включить код. Открылся мессенджер. Светуля: Ты где пропал? Выпил таблетки от давления? — 19:42 Вячеслав: Да, лапуся. Сижу на совещании. Турки такие нудные. Скорее бы в Дубай с тобой. Купил тебе сегодня то кольцо, золотое с сапфиром, как ты хотела. Люблю. — 19:45 Светуля: Жду не дождусь. Целую. Привези мне лукума гранатового. Только не дешевого! — 19:47 Я смотрела на экран. Совещание. Турки. Кольцо. Сегодня утром он взял у меня двести евро наличными. Сказал, что потерял свою карточку на пляже и ему нужно купить сувениры для коллег. Значит, на кольцо. Для Светули. На мои деньги. — А вот и я! — раздался его голос. Он плюхнулся на стул, ставя передо мной бокал дешевого белого вина. — Смотри, какой закат. Прямо как на нашей первой встрече. Я положила телефон экраном вниз. — Да, Слава, — медленно произнесла я. — Точно как тогда. Внутри меня что-то хрустнуло и навсегда сломалось.
Ночью я не спала. Вячеслав храпел на соседней кровати. Раскинул руки, приоткрыл рот. Счастливый человек. У него всё отлично. Жена строит дачу и ждет в Дубае. Любовница оплачивает отели в Турции и дает наличку на кольца жене. Удобно устроился. Часы на тумбочке показывали 03:15. Я встала. Бесшумно достала свой чемодан из шкафа. Начала собирать вещи. Платья, купальники, косметичка. Всё укладывалось аккуратно, быстро. Без слез. Ни одной слезинки не было. Только сухой, холодный расчет. Я подошла к его джинсам. Вытащила из кармана кошелек. Достала свои двести евро. Сунула себе в сумочку. Забрала все его наличные — там было около восьмидесяти евро. Оставила только мелкие турецкие лиры. Штук сорок. На проезд в автобусе хватит. Затем я взяла его телефон. Приложила его толстый, спящий палец к сенсору. Экран разблокировался. Открыла камеру. Встала рядом с кроватью так, чтобы было видно его спящее лицо и меня в зеркале. Сделала селфи. Потом открыла галерею. Нашла папку «Турция 2026». Там были мои фотографии с пляжа. В купальнике. За столиком в ресторане. Выделила двадцать лучших кадров. Нажала «Отправить». Выбрала контакт «Светуля». Привет, Света. Совещание в Турции затянулось. Мы с твоим мужем тут уже шестой раз подряд отдыхаем. Чек за отель прилагаю — оплачивала я. Как и ремонт вашей Тойоты в 2024 году (перевод на 380 тысяч тоже в скринах). Кольцо с сапфиром он купил на мои двести евро. Хорошего вам Дубая. Твой муж в номере 412, отель Sea View. Забирай. — 04:02 Сообщения ушли. Галочки стали синими. Светлана не спала. Я не стала ждать ответа. Открыла настройки телефона. «Сброс до заводских настроек». Стереть всё. Телефон моргнул и погас, начиная процесс форматирования. Я положила его обратно на тумбочку. Теперь самое главное. Билеты. Я открыла приложение авиакомпании на своем смартфоне. Билеты обратно в Москву покупала я. На свою карту. Рейс был завтра вечером. Вкладка «Управление бронированием». Выбрать пассажира: Вячеслав. — Отменить билет, — прошептала я.
Кнопка «Возврат». Система зависла на секунду, а затем выдала: «Одобрено. Сумма к возврату 42 500 рублей будет зачислена на карту в течение трех дней». Мой билет остался активным. Его билет перестал существовать. Я застегнула молнию на чемодане. Звук показался оглушительно громким в тишине номера. Славик заворочался, что-то промычал во сне, почесал живот и снова захрапел. Я вызвала такси через приложение. Надела темные очки, несмотря на то, что на улице была ночь.
На ресепшене стоял сонный турок. — Чек-аут, — сказала я, положив на стойку ключ-карту от номера. Он удивленно посмотрел на часы. — Так рано, мадам? У вас еще четыре дня оплачено. — Планы изменились, — я улыбнулась дежурной улыбкой. — Я уезжаю. Мой спутник остается в номере. Но есть нюанс. — Какой? — Я хочу выписать его из этого номера. Отель бронировала я. Карточка моя. Я отменяю бронь на оставшиеся дни. Турок начал щелкать по клавиатуре. Лицо его вытянулось.
— Мадам, если вы отменяете сейчас, отель не вернет деньги за эти дни.
— Мне не нужны деньги, — сказала я. — Мне нужно, чтобы в двенадцать часов его там не было.
Турок помолчал. Посмотрел на мой чемодан. Потом на монитор.
— Расчетный час двенадцать, — сказал он. — В двенадцать ноль-ноль номер должен быть свободен. Если гость хочет остаться, он платит сам. Наличными или картой.
— У него нет карты, — сказала я. — Он ее потерял на пляже.
Турок кивнул с таким лицом, будто такие карты у него теряют по три раза в неделю. Распечатал что-то, положил передо мной, ткнул ручкой в пустую строчку. Я подписала. Он аккуратно сложил бумагу в папку и вдруг сказал по-русски:
— Такси уже приехало. Белая машина.
— Спасибо.
— Хорошая дорога, — он поколебался. — Мадам, вы каждый год приезжали. Я вас помню. Он всегда просит скидку.
— Он и сейчас попросит, — сказала я и вышла.
В аэропорту я просидела девять часов. Мой рейс был вечером, я приехала в пятом утра. Взяла кофе за триста лир и сидела с ним, пока он не остыл до состояния помоев. Потом взяла второй. Купила зубную щетку, потому что свою забыла в стакане в ванной, рядом с его бритвой.
В восемь двадцать началось.
Сначала звонок с турецкого номера. Я не взяла. Потом с другого. Потом в мессенджер пришло сообщение с незнакомой аватарки — какой-то мужик в жилетке на фоне катера.
«Марина это я. Телефон сломался. Тут человек дал позвонить. Ты где??»
Я смотрела на текст и считала, сколько раз за пятнадцать лет он ставил два вопросительных знака. Раза три. Всегда когда его прижимало.
«Марина ответь. Мне нечем платить за номер. У меня 40 лир. Это не смешно».
«Мариночка ну хватит. Я все объясню. Света мне пишет что-то невменяемое, я даже прочитать не могу, телефон сдох. Что ты ей отправила?»
Потом он позвонил по видеосвязи. Я, дура, нажала.
Он стоял на фоне холла. За ним прошла горничная с тележкой. Лицо у него было мятое, красное, глаза как у собаки, которую вывели из машины на трассе.
— Ты чего вытворяешь? — сказал он. — Я на ресепшене. Они говорят, номер не оплачен. Меня выселяют в двенадцать. Ты меня выписала?
— Я отменила свою бронь, — сказала я. — Ты можешь оплатить сам. Три ночи, сто двадцать долларов.
— У меня нет ста двадцати долларов! — он оглянулся, понизил голос. — Марина. Я в чужой стране. Без телефона. Билет мой тоже не открывается, я в аэропорт звонил, они говорят «билет аннулирован». Это ты?
— Билет покупала я, — сказала я. — Со своей карты. Деньги вернутся мне.
Он несколько секунд молчал. Я видела, как у него дергается кожа под глазом.
— Ты понимаешь, что это подсудное дело? — сказал он. — Я тебя посажу.
— Хорошо, — сказала я.
— Что «хорошо»?!
— Ты садись в тюрьму меня посади, — я сама услышала, как коряво это прозвучало, и не стала переделывать. — Слава, у меня рейс. Мне надо на регистрацию.
— Марин, — он сменил голос. Тот самый, теплый, которым он говорил «ну ты же моя девочка». — Марусь. Ну переведи мне тридцать тысяч. Просто на билет и на номер. Я тебе все верну, у меня двадцать шестого зарплата. Ну не бросай меня тут, я же ни слова по-английски.
Я держала телефон и смотрела на него. Пятнадцать лет я на это шла. Каждый раз.
— Позвони жене, — сказала я. — Ты ей всегда говорил, что она бытовуха. Пусть бытовуха и вытаскивает.
И нажала отбой.
Он больше не звонил. Через сорок минут пришло сообщение от Даши.
Дашу я видела дважды в жизни, издалека. Один раз в торговом центре, когда она была в девятом классе и Слава дернул меня за руку в другую сторону. Второй раз в инстаграме, куда я залезала как последняя идиотка, годами, с левого аккаунта. Номер у меня был — она когда-то писала отцу с моего телефона, когда он свой забыл в машине. Я тогда сохранила. Просто сохранила, сама не знаю зачем.
«Здравствуйте. Это Дарья, дочь Вячеслава Петровича. Мне нужно с вами поговорить. Не по телефону».
Я прочитала три раза. Потом написала:
«Я в Москве буду завтра утром».
«Хорошо. Скажите адрес где вам удобно».
Вот тут я поняла, что назад уже не отыграется никак. Со Славой я могла бы. Он бы приполз, я бы неделю подержала его на морозе, а потом он купил бы букет за девятьсот рублей и сказал «Марусь, ну я же дурак», и я бы села с ним ужинать. Так было в двадцать втором, когда я нашла в его сумке крем для лица «для двоих» и билеты в санаторий. Так было всегда.
А с его дочерью я договориться уже не могла. Потому что она теперь знала.
Прилетела я в шесть утра, дома скинула чемодан, приняла душ, легла на два часа и не заснула. В десять открыла студию.
Кристина уже разложила фрезы. У меня две комнаты в старом торговом центре на Дмитровской, четыре места, из них два всегда мои и Кристинины, остальные под сдачу. Записана была Ольга Николаевна, педикюр, полтора часа, она приходит каждые три недели восемь лет.
— Ты чего так рано вернулась? — спросила Кристина.
— Отпуск не задался.
— С Вячеславом Петровичем поругались?
— Разошлись.
Кристина посмотрела на меня и ничего не спросила больше. За это я ей платила лучше рынка.
В час пришла Даша.
Я узнала ее сразу, хотя в жизни она была меньше и злее, чем на фотографиях. Двадцать лет, худая, в куртке не по погоде, волосы забраны резинкой. Ногти обкусанные, я это увидела первым делом, профессиональное.
— Здравствуйте, — сказала она. — Я на пять минут.
Мы вышли в коридор ТЦ, встали у закрытого киоска с чехлами.
— Папа сейчас в Анталии, — сказала она. — У него ни денег, ни телефона. Мама ему ничего не даст, она вчера ночью выкинула его вещи на лестницу, реально выкинула, я утром собирала. Она не разговаривает вообще ни с кем. Я взяла у бабушки сорок тысяч и перевела ему.
— Понятно, — сказала я.
— Мне не нужно «понятно», — она сглотнула. — Мне нужно, чтобы вы не лезли больше. Я вас не сужу. Я вообще про вас знала, лет с шестнадцати, мама плакала на кухне, я не глухая. Просто… — она поискала слово. — Не надо больше ничего отправлять. Ни фотографий, ни чеков. Хватит.
— Он взял у меня триста восемьдесят тысяч, — сказала я. — Три года назад. На машину.
— Я знаю. Он сказал.
— Что сказал?
— Что вы ему подарили, — Даша смотрела мне прямо в лицо. — Что вы обеспеченная и вам не жалко.
Я засмеялась. Некрасиво, коротко, как кашель.
— Не жалко, — сказала я. — Даша, у меня четыре стола в аренде и кредит за оборудование. Я обеспеченная, да.
— Я не хочу это обсуждать, — сказала она быстро. — Я не за него пришла. У меня диплом через три года и общага, за которую он платит. Если вы его в суд потащите или на работу его начальнику напишете, он останется без всего, и это будет не он один, понимаете? Это буду я.
— Тебе двадцать, — сказала я.
— И?
— Ничего.
Она постояла, покачиваясь с носка на пятку, как школьница у доски.
— Он вам врал, — сказала она. — Он всем врал. Мне тоже. Я в декабре просила денег на курсы, он сказал — нет свободных, а потом купил маме кольцо. Я не на его стороне. Я на своей. — Она поправила резинку в волосах. — Всё, я пошла.
И ушла. А я вернулась, надела маску и села доделывать Ольге Николаевне левую ногу.
Слава приехал в пятницу. В ночь с пятницы на субботу, точнее, в половине первого. Позвонил в домофон четыре раза, потом стал звонить в дверь, потому что соседка с третьего его впустила.
Я открыла. Не потому, что решила открыть. Потому, что он бы стоял до утра, а мне в девять на работу.
Он был в той самой футболке. С сумкой. Небритый, с обгоревшим носом, и от него пахло аэропортом и коньяком.
— Не выгоняй, — сказал он с порога. — Мне некуда. Света замки поменяла, у Дашки общага, у матери в Клину я в час ночи не появлюсь.
— В гостиницу.
— Марин, у меня две тысячи рублей.
Я стояла и держала дверь. Он поставил сумку в проем. Классика. Пятнадцать лет он ставил эту сумку в проем.
— Одну ночь, — сказала я. — На диване в комнате.
Он разулся, прошел на кухню, сел и заплакал. Я такого не видела ни разу. Он не рыдал, он просто сидел, красный, и у него текло по лицу, и он вытирал это ладонью, как ребенок.
— Двадцать шесть лет, — сказал он. — Она мне сказала: сдохни в своей Турции.
— Ты не сдох.
— Марин, — он поднял глаза. — Зачем ты ей отправила?
— Чтобы она знала.
— А зачем ей знать? — искренне, вот что было страшно. Он спрашивал искренне. — Кому от этого лучше? Тебе лучше?
Я поставила чайник, чтобы не отвечать. Он сходил в душ, вышел в моем халате, который ему был мал, и это выглядело жалко и смешно, и он это понимал.
А потом случилось то, за что мне стыдно до сих пор.
Он сел рядом на диван. Не полез, ничего не сказал, просто сел и уперся лбом мне в плечо, тяжелой горячей головой, и я почувствовала знакомый запах — своего шампуня на его коже. И тело мое, дура, откликнулось раньше, чем я успела что-то подумать. Пятнадцать лет привычки. Пятнадцать лет: вот эта его рука, вот эта родинка на предплечье, вот так он всегда сначала целует в шею и ждет, разрешу или нет.
Я разрешила.
Было темно и неудобно, диван был короткий, я слышала, как он дышит — тяжело, с присвистом, ему пятьдесят, у него давление, — и в какой-то момент он остановился и спросил: «Тебе нормально?», и я сказала «да», и это было первое честное «да» за вечер, потому что мне было нормально, мне было даже хорошо, и одновременно я как будто смотрела на нас двоих сверху, с потолка, на его лысеющую макушку и на свои сорок два, и на халат, свалившийся на пол. Он держал меня за плечо очень крепко, как держатся за поручень, и я поняла, что он не со мной. Он спасается.
Потом он лежал, отдыхиваясь, и гладил меня по бедру одной рукой, машинально, как гладят кошку, которая сама пришла.
— Вот видишь, — сказал он в темноту. — Всё же хорошо у нас. Всё как было.
Я молчала.
— Марусь, — сказал он через минуту. — Мне нужен юрист.
— Что?
— Света на развод подала уже, представляешь, за три дня успела. И там дача, и квартира, и она говорит, что я ей должен долю. Мне надо человека нормального, а нормальный от восьмидесяти берет. — Он приподнялся на локте. — Ты же понимаешь, если она у меня всё отсудит, я вообще без штанов. А отдам я тебе всё сразу, как имущество поделим. Ну реально сразу, ты меня знаешь.
Я села. Нашла халат на полу. Надела.
— Слава, — сказала я. — Ты сейчас, вот только что, вот тут — ты просто отрабатывал?
— Ты чего? — обиделся он. — Марина! Я к тебе с душой!
— Уходи утром, — сказала я и ушла в спальню.
Он ушел в девять. Я слышала, как он гремит в прихожей, как вздыхает специально громко, чтобы я вышла. Я не вышла. Хлопнула дверь. Я встала, содрала с дивана всё, что там было, и загрузила в машинку на девяносто градусов.
А в понедельник я поехала к юристу.
Юриста нашла по рекомендации клиентки, звали Тимур, кабинет на Савеловской, серый пиджак, лет тридцать пять. Он смотрел мои выписки минут двадцать молча.
— Переводы есть, — сказал он. — Триста восемьдесят тысяч, двадцать третий год, одной суммой. Хорошо. Расписки нет?
— Нет.
— Договор займа в переписке?
— В смысле?
— Он вам где-то письменно писал, что берет в долг и вернет?
Я полезла в телефон. Листала, листала. И вот тут у меня начало холодеть в животе, потому что я вспомнила, как это было. Он позвонил, ныл про Тойоту, я перевела и написала ему в мессенджер: «Отдашь когда сможешь. Не парься. Люблю».
Не парься. Люблю.
— Он ответил «спасибо, солнышко, ты лучшая», — сказала я вслух.
Тимур поморщился.
— Плохо, — сказал он. — Он заявит дарение. Скажет: женщина добровольно перевела деньги мужчине, с которым состояла в близких отношениях, никаких обязательств не возникло. Такое сплошь. Шансы есть, но не блестящие. Пошлина при вашей сумме почти двенадцать тысяч, мои услуги двадцать пять, плюс заседания.
— Подаем, — сказала я.
— Подумайте недельку.
— Подаем.
Иск ушел в конце сентября. А через десять дней в студию пришла Света.
Я узнала ее по заставке на его телефоне. В жизни она была крупнее, в хорошем пальто, с аккуратным маникюром — миндаль, темно-серый гель, чужая работа, приличная. Она встала в дверях и спокойно осмотрела помещение: четыре стола, лампы, шкаф с лаками, диванчик для ожидания.
— Здравствуйте, — сказала Кристина. — Вы записаны?
— Я к Марине.
Кристина посмотрела на меня. Я сняла перчатки.
— Пойдемте на улицу, — сказала я.
Мы вышли к парковке. Октябрь, ветер, у нее в руках были ключи от машины, она их всё время перекладывала.
— Я хотела на вас посмотреть, — сказала она. — Посмотрела.
— И?
— Ничего. Обычная. Он говорил, у меня фигура испортилась, — она усмехнулась. — У вас тоже не восемнадцать.
Я не ответила.
— Вы, наверное, думали, что я его выгоню и он к вам побежит, — сказала она. — Или что я узнаю и умру.
— Я думала, что вы имеете право знать.
— Право, — повторила она. — Я знала, Марина. Не про вас конкретно. Первую его бабу я нашла в двухтысячном, у Дашки соска еще была. Он тогда на коленях полз. Потом была Ира из бухгалтерии, потом какая-то Люда с турбазы. Я к сорока перестала считать. — Она перекладывала ключи. — У меня были дочь, квартира, дача недостроенная и мужик, который приносил зарплату и не пил каждый день. Мне казалось, это много.
— Он на мои деньги вам кольцо купил, — сказала я. — В Турции. С сапфиром.
— Я его в ломбард отнесла, — сказала она без всякого выражения. — Двадцать две тысячи дали. Он говорил — сорок восемь стоит.
Мы обе постояли молча. Мимо провезли тележку с водой.
— Вы подали на него в суд, — сказала она. — Он мне вчера звонил, ныл.
— Он взял у меня деньги.
— Он у всех берет. У моей мамы взял сто пятьдесят на «долевку», которой не было. — Она посмотрела мне в лицо. — Вы понимаете, что если вы с него что-то стрясете, это будет из того же кармана, из которого мне и Дашке? Он один. Карман один.
— Это ваши проблемы, — сказала я. — Извините.
— Ясно, — она кивнула, как будто получила подтверждение чему-то. — Вы, значит, тоже просто женщина, которая считает деньги.
— Я женщина, у которой их взяли.
— А у меня их пятнадцать лет уносили к вам, — сказала Света. — На отели, на ужины ваши в ресторанах. Он мне говорил — командировки. Я ему рубашки складывала в чемодан.
Я открыла рот и закрыла.
— Вы, конечно, скажете, что это он, а не вы, — сказала она. — Он, да. Он. — Она пошла к машине, потом обернулась. — А у вас там мастера-то оформлены? Или как у всех, «переводом на карту»?
Я не ответила. Она села и уехала.
Первое письмо пришло через две недели. Из налоговой, вызов на «дачу пояснений». Потом позвонил директор ТЦ и сказал, что на нас жалоба — «отсутствие стерилизации инструмента, антисанитария», и что к ним приходили, смотрели журналы, и он такого не любит. Потом на всех картах и в отзывах появились одинаковые тексты про грибок и про то, что мастер работала без перчаток и «мне потом ноготь снимали». Пять штук, разные аккаунты, одна орфография.
Я сидела в налоговой два часа, с папкой. Мне очень доброжелательная девушка объяснила про кассу, про чеки, про то, что три моих арендатора не самозанятые, а «мои работники по факту». Штраф в итоге вышел сорок восемь тысяч и еще требование доплатить. Я платила частями.
Кристина ушла в декабре.
— Марина Юрьевна, — сказала она, не глядя. — Я не из-за вас. Просто мне страшно. Меня же тоже спрашивали.
— Иди, — сказала я. — Куда?
— В «Лакшери-нейл» на Тимирязевской. Там всё белое.
Она забрала свои фрезы, и я осталась с четырьмя столами, из которых работали два, и с арендой, которую в январе подняли на восемь процентов.
Слава звонил в это время регулярно. Сначала злобно: «ты понимаешь, что ты натворила», «на что ты живешь вообще, судись со мной, я нищий». Потом жалобно. Один раз в ноябре, в одиннадцать вечера, сказал:
— Марусь. Я снимаю комнату в Лобне. У хозяйки кошка, я на кошек чихаю. Я тебя не виню, слышишь? Я сам всё разрушил.
— Ты пьяный?
— Немножко.
— Спи, Слава.
— Ты меня любишь еще?
Я подумала и сказала честно:
— Не знаю. Привыкла.
— Вот и я привык, — сказал он обрадованно, как будто мы что-то решили. — Марусь, а слушай, забери иск, а? По-человечески. Я тебе распиской оформлю, всё как надо, и по пять тысяч в месяц буду.
— Триста восемьдесят по пять тысяч — это шесть лет.
— Ну а что делать, — сказал он. — Жизнь такая.
Суд был в феврале. Районный, на Хорошевке, третий этаж, коридор с деревянными скамейками. Он пришел в костюме, которого я у него не видела, побритый, с папкой в файлике. Юриста у него не было, он говорил сам, и говорил хорошо — вот чего я не ожидала. Спокойно, с достоинством, «я не отрицаю получения денежных средств, ваша честь, но между нами были длительные близкие отношения, истица неоднократно оказывала мне материальную помощь добровольно, обязательства по возврату не оговаривались».
И зачитал мое: «Отдашь когда сможешь, не парься, люблю».
Тимур говорил про неосновательное обогащение, про то, что «не парься» не есть прощение долга, про признание им долга в переписке двадцать четвертого года («я всё отдам, как премию дадут» — я скриншотила, слава богу). Судья слушала и что-то писала.
Заседаний было три. В апреле нам отказали.
Я стояла в коридоре и читала на телефоне то, что мне переслал Тимур, и не понимала половины слов, а понимала одно: денег не будет. Он вышел из зала, увидел меня и остановился в двух метрах.
— Марин, — сказал он. — Ну вот видишь, как некрасиво вышло.
— Апелляция есть, — сказал Тимур мне в плечо. — Месяц. Шансы средние.
— Сколько? — спросила я.
— Еще пошлина, еще моя работа. Тысяч тридцать пять.
Я посмотрела на Славу. Он стоял и ждал, как двоечник у учительской, и я вдруг поняла, что если я подам апелляцию, я буду еще год ходить в этот коридор и видеть его лицо. Каждые полтора месяца. Год своей жизни за триста восемьдесят тысяч, которые мне, скорее всего, всё равно не отдадут, потому что взять с него нечего: дача в разделе, зарплата — сорок семь тысяч официально.
— Не будем, — сказала я Тимуру.
— Уверены?
— Да.
Слава заметно расслабился и сделал шаг ко мне.
— Умница, — сказал он. — Правильно. Я тебе постепенно…
— Не подходи, — сказала я, и он остановился.
В мае мне не продлили аренду. Директор ТЦ был вежлив: заходит сетевой арендатор на весь этаж, «вы же понимаете, ничего личного». Я понимала. Я вывозила лампы и стерилизатор на «Газели» с грузчиком по имени Валера, и он спросил, почему у меня стол один сломанный, и я сказала, что не сломанный, а такой был всегда.
Помещение я нашла на Бутырской, первый этаж жилого дома, вход со двора, сорок два метра, бывшая обувная мастерская, стены жуткие. Двадцать восемь тысяч аренда против моих прежних шестидесяти четырех. Хозяин — дед Аркадий Львович, восемьдесят один год, спрашивал, не будет ли шума.
— Фрезер шумит, — сказала я честно. — Как фен.
— Фен можно, — сказал он.
Даша написала мне в конце мая. «Можно я зайду?»
Она пришла на Бутырскую, когда я красила стены сама, валиком, в старой футболке. Стала в дверях, посмотрела на разгром.
— Это ваша новая?
— Моя новая.
Она достала из сумки конверт. Обычный, белый, без логотипов, и меня от вида конверта в чужих руках слегка передернуло.
— Тут пятнадцать тысяч, — сказала она. — Я в кофейне работаю на Савеловской, с января. Это мои. Не его. Он не отдаст, вы же знаете.
— Знаю.
— Я подумала… — она замялась. — Я не за него. Я не хочу быть его дочерью, которая ничего не сделала. Тут пятнадцать, и я могу каждый месяц по пять.
Я поставила валик в лоток. Вытерла руки о футболку.
— Даша, — сказала я. — Убери.
— Почему?
— Потому что это не твое дело, — сказала я. — Он мне должен. Не ты. Если я возьму у тебя, я через год буду ждать твоих пяти тысяч, как ждала его. Мне хватило.
— Мне так легче было бы, — сказала она тихо.
— Тебе будет легче на курсы свои сходить, — сказала я. — Какие там курсы были, в декабре?
— Кондитерские, — она усмехнулась. — Я уже сама оплатила. В марте.
— Ну вот.
Она подержала конверт, потом убрала его в сумку и как-то сразу заторопилась. У двери обернулась.
— Он вам звонит?
— Иногда.
— Мне тоже. Каждую неделю рассказывает, как всё несправедливо. — Она поправила лямку. — До свидания, Марина.
Первого июня я подписала договор с Аркадием Львовичем, у него на кухне, под клеенкой, с двумя экземплярами и его старой печатью в жестяной коробке. Он посчитал деньги трижды и дал мне ключи на кольце с брелоком «Сочи-2014».
Слава сидел на скамейке во дворе, у детской площадки. Он узнал, где я, — от Даши, от кого-то, неважно, он умеет узнавать. В светлой рубашке, с пакетом, из которого торчал букет за девятьсот рублей. Увидел меня и встал.
— Марусь! — он пошел навстречу. — Я на десять минут. Я тут мимо…
Я шла к своей двери и не остановилась.
— Марина! — он повысил голос. — Ну ты чего? Я поговорить!
Из окна на втором этаже высунулась женщина в халате. Я открыла новую железную дверь, вошла, повернула ключ на два оборота изнутри, поставила сумку на подоконник и включила свет — единственную лампочку на проводе, которая осталась от обувщика. Потом взяла телефон и позвонила девочке, которая просилась ко мне мастером еще в марте.
— Алина? Это Марина Юрьевна. Стол свободен с пятнадцатого. Приходи смотреть, только не пугайся, тут пока голые стены.
За дверью он еще минуты три говорил в железо мое имя, потом перестал.
