Одна ужасная женщина насмехалась надо мной у бассейна, утверждая, что в моём возрасте я должна стыдиться носить купальник. Но то, что моя шестилетняя внучка сделала после этого, заставило её содрогнуться.
Мне было шестьдесят пять лет, и я просто хотела подарить Ане счастливый день рождения. Годом ранее она потеряла обоих родителей в автомобильной аварии. С тех пор я стала для неё гораздо больше, чем просто бабушкой: готовила ей еду, водила в школу и оставалась рядом, когда она просыпалась ночью в слезах.
— Бабушка, а ты тоже когда-нибудь уйдёшь? — иногда спрашивала она меня.
— Нет, милая. Мы с тобой — навсегда.
С деньгами было трудно. Я больше работала в продуктовом магазине, экономила каждую копейку и старалась всё ремонтировать, а не покупать новое. Но к её шестому дню рождения мне всё же удалось накопить достаточно, чтобы забронировать два шезлонга в прекрасном комплексе с бассейном.
Аня попросила только об одном:
— Бабушка, а можно нам одинаковые купальники?
Мы выбрали два синих купальника с белой окантовкой.
Этот день был чудесным. Мы плавали, смеялись и брызгались водой, как дети. Но когда я вышла из бассейна, одна элегантно одетая женщина пристально посмотрела на меня.
— Вам не стыдно? В вашем возрасте носить такой купальник?
Её подруги захихикали. Я сильнее запахнула на себе накидку, чувствуя себя униженной.
— Это всего лишь бассейн, — тихо ответила я.
Аня молча посмотрела на меня, а затем попросила одного из сотрудников показать ей, где находится туалет.
Через несколько минут она вернулась вместе с управляющим бассейна.
И то, что она сделала после этого, повергло всех нас в шок.
Аня шла рядом с управляющим и держала его за палец. Управляющий был молодой, в белой рубашке с бейджиком «Дмитрий», и по лицу его было видно, что он ещё не решил, как себя вести.
— Вот эта тётя, — сказала Аня и показала пальцем на женщину в шезлонге.
— Так, девочка, давай спокойно, — начал Дмитрий.
Но Аня уже говорила. Громко, как говорят дети, когда боятся, что их перебьют.
— Она сказала моей бабушке, что ей стыдно. А у меня мама и папа умерли. У меня теперь бабушка вместо мамы. Ей нельзя стыдиться.
У бассейна было человек двадцать. Кто-то перестал плавать. Женщина в шезлонге медленно сняла солнечные очки и посмотрела не на Аню, а на меня. Подруга рядом с ней зачем-то стала поправлять полотенце.
— Пусть она уйдёт из бассейна, — сказала Аня Дмитрию. — Вы же тут главный.
— Я не могу никого выгнать, — честно ответил он.
— Тогда пусть извинится.
Женщина встала. Она была стройная, загорелая, с аккуратно уложенными светлыми волосами, лет пятидесяти пяти. Она стояла и молчала, и это молчание длилось долго, дольше, чем было прилично.
— Я не знала, — сказала она наконец.
— Чего вы не знали? — спросила Аня.
Женщина не ответила. Она взяла со столика телефон, сумку, и пошла к раздевалкам, а полотенце осталось висеть на шезлонге. Подруги её остались сидеть. Одна из них потом подошла ко мне у душевых и сказала: «Вы извините». Я кивнула. Больше мы об этом не говорили.
Дмитрий принёс нам два мороженых за счёт заведения, и Аня съела оба, потому что я не хотела. Мы просидели там до вечера. Домой ехали на сорок втором автобусе, Аня спала у меня на коленях, мокрые волосы пахли хлоркой. Дома был торт, который я испекла ночью, — с кремом и надписью «Аня и бабушка», буквы поплыли, но она не заметила. Утром ещё звонила Марина, сестра Кости, Аниного папы. Она живёт в Костроме, звонит раза четыре в год и всегда спрашивает одно и то же: как со здоровьем, хватает ли денег. Обещала перевести к сентябрю две тысячи, и перевела.
Про женщину у бассейна я старалась не вспоминать. Аня вспоминала. Дней десять она рассказывала эту историю всем: соседке с пятого этажа, воспитательнице на подготовке, продавщице в киоске. С каждым разом моя роль в рассказе становилась всё величественнее.
А потом, во вторую субботу сентября, эта женщина пришла в наш магазин.
Я работаю на кассе в «Верном» на Тихорецкой, вторая касса от входа. Она встала в мою очередь с бутылкой воды и банкой оливок, хотя рядом была свободная касса. Я узнала её сразу и, честно скажу, у меня руки стали чужие. Пробила воду, пробила оливки, назвала сумму.
— Нина Петровна, — прочитала она мой бейдж. — Меня Лариса Витальевна.
— Триста восемнадцать.
Она заплатила картой, но не ушла. Отошла на два шага и стояла, пока я обслуживала мужчину с пивом и пельменями.
— Я хотела сказать, что мне стыдно, — сказала она, когда очередь кончилась. — Мне очень стыдно, вы не представляете.
— Ничего, — сказала я. — Забыли.
— Я не забыла.
— Ну а я забыла.
Она поморгала. Видно было, что она приготовила разговор, а разговор не пошёл.
— У вас перерыв когда?
— У меня смена до десяти.
Она ушла. Через три дня вернулась, уже без оливок, и положила мне на ленту сложенный листок. Я развернула его между покупателями. Это была квитанция из того самого комплекса: детская группа плавания, вторник и пятница, с сентября по февраль, четырнадцать тысяч четыреста рублей, оплачено. В графе «плательщик» стояла её фамилия, а в графе «занимающийся» — Анна Константиновна Ерохина. Она где-то узнала полное имя. Наверное, у Дмитрия.
— Я не могу это взять, — сказала я ей вечером у входа, где она ждала меня на парковке возле серой машины.
— Это не вам, это ей.
— Это всё равно мне.
— Нина Петровна, деньги уже ушли. Их не вернут, там договор. Что, пусть просто пропадут?
Вот на этом месте мне надо было отдать ей квитанцию и уйти к автобусу. Я это понимала уже тогда, стоя на парковке в своей рабочей жилетке. Но я подумала про то, как Аня в бассейне держалась за поручень и говорила: «Бабушка, я почти сама». Я подумала, что четырнадцать тысяч четыреста — это моя зарплата за две недели без ночных. И я взяла квитанцию.
Аня, когда узнала, прыгала на диване так, что скрипнула ножка. Потом остановилась и спросила:
— А это та тётя?
— Та.
— Она хорошая теперь?
— Она извинилась.
Так Лариса Витальевна вошла в нашу жизнь. Не сразу и не нахально — очень постепенно, как вода в подвал.
Сначала она просто была на первом занятии, потому что «надо же оформить пропуск». Потом стала подвозить нас домой: ей всё равно было в ту сторону, у неё квартира на Тихорецкой, в новом доме за поликлиникой. Потом купила Ане шапочку и очки, потому что наши, за триста рублей, натирали. Очки были хорошие, немецкие, Аня в них сидела за столом и ела макароны.
Потом купальник. Розовый, с рюшками, красивый до неприличия. Аня примерила его перед зеркалом и сказала:
— А можно я всё-таки в синем?
— В синем некрасиво, — сказала Лариса Витальевна.
— В синем как у бабушки.
Лариса Витальевна посмотрела на меня так, будто я специально подговорила ребёнка. Розовый купальник потом лежал в шкафу до самой весны.
Я не хочу делать из неё чудовище. Она была не чудовище. Она забирала Аню с занятия, когда у меня была инвентаризация, и сидела с ней в кафе, и они рисовали на салфетках. Она привезла мне мазь для колена, дорогую, финскую, и мазь помогла. Она один раз, в октябре, увидела, как я тащу от автобуса пятилитровку с водой, и молча взяла её и понесла, а она в тонком пальто и на каблуках.
И она же говорила мне:
— Нина Петровна, вы ей неправильно всё покупаете. У неё осанка портится, ей нужен ортопедический стул.
— У неё нормальный стул.
— Он мягкий.
— Он от Оли остался, — сказала я. И она замолчала на полминуты, потому что Оля — это моя дочь, Анина мама.
Про свою жизнь она рассказывала мало и всегда как-то боком, будто отряхивала с себя. Дочь Настя, тридцать один год, живёт в Питере, работает в компании, которую Лариса Витальевна называла только «эта её фирма». Внук Тимофей, четыре года. Она видела его последний раз, когда ему было два.
— Мы поссорились, — сказала она однажды в машине, глядя вперёд, на светофор. — Из-за ерунды поссорились. Я ей сказала одну вещь про её мужа. Одну вещь, Нина Петровна. Я даже не то чтобы неправду сказала.
— И что?
— И всё. Теперь она мне пишет «мама, всё нормально» раз в месяц. И фотографии не присылает.
Мне стало её жалко. Я до сих пор считаю, что это было честное чувство, а не глупость. Просто я не сообразила тогда, что человек, у которого отняли внука, будет искать, куда девать то, что осталось.
В ноябре Аня начала опять просыпаться.
Летом этого почти не было. Весной было часто, а летом почти прошло, и я уже стала спать на своей половине спокойно. А в ноябре она стала приходить ко мне ночью, стоять у кровати и молчать, пока я не проснусь.
— Живот?
— Нет.
— Плохой сон?
— Бабушка, а ты сколько ещё будешь?
— Что значит сколько?
— Ну сколько ещё будешь. Год?
Я села. В комнате было темно, за окном светилось окно напротив, у Кузнецовых опять кто-то не спал.
— Аня, ты чего это?
— Тётя Лариса сказала, что если с тобой что-нибудь случится, я буду жить у неё. Что у неё большая квартира и своя комната будет.
Я досидела эту ночь до утра. Аня уснула у меня под боком часа в четыре, а я лежала и считала, сколько раз она это уже прокрутила у себя в голове, прежде чем спросить.
Разговаривать я поехала не сразу. Сначала была неделя: смены, подготовка к школе, сломался бачок в туалете, я его чинила сама, потому что сантехник за приход берёт восемьсот. В пятницу я разбирала бельё под кроватью — там у нас коробка с зимними вещами — и нащупала пакет. Обычный пакет из «Верного», завязанный на два узла. В нём были колготки, две пары трусов, майка, зубная щётка в целлофане и кукла Соня без одной руки.
Я развязала, посмотрела и завязала обратно. Не стала спрашивать. Мне почему-то было страшно спросить, будто, если я спрошу, это станет окончательно правдой.
В воскресенье Лариса Витальевна повезла нас в парк. Аня каталась на карусели, мы стояли у ограды, и я сказала:
— Лариса Витальевна, вы Ане говорили, что она будет жить у вас?
Я думала, она начнёт отпираться. Она не начала.
— Говорила. А что не так?
— Ей шесть лет.
— Именно поэтому. Дети всё чувствуют. Ей нужно знать, что она не окажется в детском доме.
— Она и не окажется. У неё есть я.
Лариса Витальевна повернулась ко мне. И тут я впервые увидела, что она не просто женщина, которая суетится вокруг чужого ребёнка. Она была совершенно спокойна и совершенно уверена.
— Нина Петровна, вам шестьдесят пять лет. Вы работаете на кассе двенадцать часов. У вас колено. У вас, простите, давление, я видела, как вы таблетки пьёте прямо в машине. Я говорю это не чтобы вас обидеть.
— Я поняла, чтобы не обидеть.
— Что будет с ней через пять лет? А через десять? Ей будет шестнадцать, а вам семьдесят пять.
— Значит, мне будет семьдесят пять.
— Это не ответ.
— Это ответ, — сказала я. — Просто он вам не нравится.
Карусель остановилась, Аня махала нам обеими руками, и мы обе махали ей в ответ, и продолжали разговаривать, глядя на ребёнка и улыбаясь, как две нормальные бабушки.
— Она собрала пакет, — сказала я. — Колготки, щётка, кукла. И спрятала под кровать. Чтобы, когда за ней придут, успеть взять.
Лариса Витальевна опустила руку.
— Это не из-за моих слов.
— А из-за чего?
— Она год назад потеряла родителей. Дети после такого всегда...
— Она перестала просыпаться в июле, — сказала я. — Она снова начала в ноябре. В сентябре появились вы.
Аня подбежала, и мы замолчали. Потом ели блины в кафе у входа, и Лариса Витальевна платила, и Аня рассказывала, что мальчик Гриша из группы боится нырять, а она не боится.
Домой мы ехали молча. У подъезда, когда Аня выскочила и побежала к качелям, Лариса Витальевна сказала:
— Вы хотите, чтобы я исчезла.
— Я хочу, чтобы вы больше никогда не говорили с ней о том, что будет, если я умру.
— Но это же будет.
— Все умрут. Ей об этом сообщать не надо, она в курсе, у неё мама с папой в земле лежат.
Она сжала руль. У неё были очень аккуратные руки, с бледным лаком.
— И плавание, значит, тоже.
— Плавание я заберу.
— В каком смысле — заберёте?
— В феврале договор кончается. Продлевать буду сама. Только не там. При школе номер сорок один есть бассейн, там от школы льгота, тысяча двести в месяц. Не так красиво, зато рядом.
— Нина Петровна, это гордость. Это просто гордость, и всё.
— Может быть, — сказала я. — Мне не с чем сравнить, у меня давно ничего другого нет.
Потом я неделю думала про эти четырнадцать тысяч четыреста. Формально она была права: деньги ушли, вернуть нельзя, Аня плавала. Но я сходила в комплекс и посчитала: с сентября по декабрь получалось примерно девять тысяч шестьсот, если по месяцам. Отдавать сразу мне было нечем совсем. Я взяла две смены за Галю, у которой сын в больнице лежал с аппендицитом, и в конце декабря отдала пять тысяч.
Она не хотела брать. Мы стояли на площадке у её двери, дверь была открыта, и в квартире у неё пахло мандаринами и чем-то вроде корицы.
— Уберите, — сказала она. — Что вы мне тут суёте, как за квартиру.
— Возьмите, пожалуйста. Остальное я в феврале и в марте.
— Я не приму.
— Тогда я положу вам в ящик, а вы разбирайтесь.
Она взяла. Постояла с этими пятью тысячами в руке, потом сказала:
— Вы понимаете, что вы делаете? Вы отталкиваете человека, который хочет помочь ребёнку.
— Я не отталкиваю. Приходите. На день рождения приходите, ей семь в июле. Хотите — на новогодний утренник, у неё стихи.
— Я не на утренник хочу.
— А чего вы хотите?
Она долго не отвечала. У соседей за дверью работал телевизор, что-то праздничное, с музыкой.
— Я хочу, чтобы у меня был кто-то, — сказала она.
И вот тут я почти сдалась. Потому что я знала это чувство лучше, чем она думала. Год назад я тоже осталась в квартире, где на кухне стояли Олины кружки, и мне тоже надо было, чтобы у меня кто-то был. Разница была только в том, что мне этого кого-то привезли на следующий день после похорон, в куртке и с рюкзаком, и она плакала в коридоре и не давала снять с себя сапоги.
— Тогда съездите к Насте, — сказала я. — Не пишите ей, а купите билет и приезжайте.
— Она меня не пустит.
— Не пустит — постоите под дверью. Вы же под моим магазином стояли.
Она захлопнула дверь не сразу, но захлопнула.
Плавание Аня доходила до февраля. В январе Лариса Витальевна ещё два раза забирала её с занятия, потому что я договорилась заранее и не хотела ломать, — и оба раза привозила ровно ко времени, и оба раза не заходила. В феврале приехала один раз сама: привезла забытые в шкафчике немецкие очки и мешок для обуви.
— Она хорошо плавает, — сказала она в дверях. — Тренер говорит, можно в группу посильнее.
— Спасибо.
— В сорок первой школе тренер не тот.
— Я знаю.
Она кивнула. Аня выбежала в коридор, обняла её за пальто, и Лариса Витальевна погладила её по голове ладонью, как гладят чужих детей, — сверху и осторожно.
— Тётя Лариса, вы придёте на мой день рождения?
— Приду, если бабушка позовёт.
— Она позовёт, — сказала Аня. — Правда, бабушка?
— Правда.
Про Настю она мне ничего не рассказала. Ни тогда, ни потом. Только весной, уже в апреле, я увидела на её машине питерские номера парковочного пропуска на стекле, значит, всё-таки ездила. Спрашивать я не стала.
Остальные четыре шестьсот я отдала в марте, двумя переводами. Она приняла молча.
А в феврале, когда мы записались в школьный бассейн — там кафель старый и вода холоднее, и вместо тренера в поло тётя Люба в свистке, — Аня в первый же раз проплыла двадцать пять метров и вылезла синяя от холода и совершенно счастливая.
Пакет из-под кровати я так и не тронула. Ждала, чтобы она сама.
Она сама достала его в конце мая. Я как раз сидела с бумажками: у Марины, сестры Кости, освободилась комната, потому что её постоялец-студент уехал, и она позвала нас на две недели в июне. Билеты в Кострому — плацкарт, боковые, чтобы дешевле, — я взяла на девятое, распечатала на работе и положила на стол.
Аня притащила пакет, развязала оба узла и стала вынимать: колготки, трусы, майку, щётку в целлофане, куклу Соню.
— Это сюда надо, — сказала она, показывая на мою сумку. — Я уже собрала, только давно.
Я взяла колготки и растянула их в руках. Мелкие, розовые, с давно сползшей резинкой.
— Соня пусть едет, — сказала я. — А колготки другие возьмём, эти на тебя уже не влезут.
