Я сидела на кухне в тот вторник. Мой муж Сергей пошел выгуливать нашего бигля Чарли. Мы прожили в законном браке двадцать один год. В тот вечер я ждала его, чтобы поужинать. От скуки я листала ленту районной группы в телефоне. Случайно нажала на профиль незнакомой девушки, оставившей глупый комментарий. И просто замерла. На её свежей фотографии был наш пес. Чарли сидел на белом кожаном диване. Его за ухом нежно чесала женская рука с длинными красными ногтями. Мой идеальный вечер. Мои любимые мальчики отдыхают после работы 🐾 — 20:12 Чарли нельзя спутать с другой собакой. У него надорвано левое ухо после прошлогодней драки. На шее висит широкий оранжевый ошейник со светоотражателем. Я лично купила его за 2800 рублей в соседнем зоомагазине.
В замке привычно повернулся ключ. — Фух, ну и ледяной ветер! — громко крикнул из коридора Сережа. — Нагулялись? — я медленно вышла в прихожую. — Не то слово, Ленусь. Чарлик сегодня просто бешеный. Сорок минут со мной по сугробам на пустыре носился. Он повесил свою дубленку на крючок. Стал показательно отряхивать джинсы. Тяжело задышал, талантливо изображая сильную физическую усталость. — Прямо по сугробам? — Да, Леночка. Еле отмыл ему лапы в тамбуре. Устал как ломовая лошадь на этой работе, еще и пес тянет во все стороны. — Странно, — я подошла вплотную и забрала у него рулетку поводка. — А у Алины в квартире разве намело сугробы? Он замер со стянутым наполовину левым ботинком. — Какой Алины, Лен? Ты о чем вообще сейчас говоришь? — О той Алине, у которой белый кожаный диван. И очень свежий красный маникюр. Я молча сунула ему в лицо яркий экран телефона. — Лена, это совершенно не то, что ты сейчас думаешь, — голос мужа мгновенно сел, став сиплым. — А что это, Сережа? Чарли сам добежал до чужой квартиры на соседней улице и нажал лапой на звонок? — Ленка, прекрати накручивать. Это просто новая коллега из отдела продаж. Я по пути занес ей рабочие сметы, пока с собакой гулял во дворе! — Занес на сорок минут? И эта коллега сразу радостно назвала вас «своими мальчиками» в сети? Он резко выпрямился. Бросил ботинок на коврик. Его лицо внезапно стало злым и совершенно чужим. — Елена Васильевна, кончай эту бабскую паранойю! Я пашу на двух ставках. Полностью содержу нашу семью. Всё в дом несу. А ты из-за одной глупой фотки устраиваешь истерику на ровном месте! — Собирай свои вещи. — Что? — Вещи. Вон из моей квартиры. — Куда я пойду на ночь глядя? — злобно рявкнул он. — Мы двадцать один год вместе! У нас общая дача в ипотеке. У меня тут лежат все документы! — Завтра утром подаю на развод. А сейчас ты выметаешься. Он криво и очень неприятно усмехнулся. — Ну и дура. Кому ты будешь нужна со своими болячками в сорок семь лет? Через неделю сама прибежишь просить прощения. Я ничего не ответила. Просто распахнула входную дверь настежь.
Схватила его ботинки и вышвырнула на лестничную клетку.
Следом на грязный бетон полетела его тяжёлая рабочая сумка с ноутбуком. Внутри что-то сухо треснуло. Сергей вышел за ней босиком, в одних носках, и стоял на площадке с очень удивлённым лицом, как будто это не он сорок минут назад сидел на белом кожаном диване.
— Лена, ты совсем? Там ноут служебный!
— У тебя ключи есть, — сказала я. — Завтра придёшь за остальным. Позвонишь заранее.
— Я, между прочим, здесь прописан!
— Прописан. А квартира мамина. Спокойной ночи.
Я закрыла дверь и провернула замок. Он позвонил четыре раза, потом постучал, потом с площадки донеслось, как открылась дверь у соседей напротив и Валентина Ивановна спросила, что случилось. Сергей ответил ей вежливым голосом, тем самым, каким он разговаривал с начальством: «Всё нормально, извините». И ушёл.
Чарли крутился у моих ног и тыкался носом в колено. Я села на пуфик в прихожей и взяла его морду в ладони. Шерсть пахла чужим — какой-то ванильной сладостью, освежителем, чем-то не нашим. Лапы у него были сухие и совершенно чистые. Никаких сугробов. Никакого пустыря.
— И ты молчал, — сказала я ему.
Он завилял хвостом. Он всегда виляет.
Ночью я не спала. Открыла профиль Алины и пошла назад, вниз, вниз, вниз. Она ничего не закрывала. Тридцать три года, менеджер, шестьсот с чем-то друзей, репосты про энергию изобилия. Апрель прошлого года: «Новый друг завёлся 🐶» — и Чарли мордой в её колено, на фоне того же дивана. Июнь: он в незнакомом парке, где мы никогда не были, на длинном сером поводке. Не на нашей рулетке. У них там был свой поводок.
Октябрь: Роза Хутор, канатка, две пары ног в одинаковых кроссовках. В октябре Сергей ездил в командировку в Воронеж на четыре дня и привёз мне магнит и коробку конфет.
Тридцатое декабря: стол на двоих, мандарины, и в углу кадра — оранжевый ошейник со светоотражателем. Мой ошейник. Тридцатого декабря он сказал, что забирает на работе премию и заодно выгуляет собаку, и вернулся в одиннадцатом часу.
В районной группе, под той самой фотографией, где рука с красными ногтями чешет Чарли за ухом, в два часа сорок минут ночи я написала комментарий. Я его писала минут двадцать и переделывала, и в итоге получилось коротко: «Это моя собака и мой муж. Ошейник стоил 2800, муж бесплатно, забирайте вместе с блохами».
Утром я его удалила. Но было уже поздно — скриншот к обеду ходил по всей группе «Наш район», и Тамара из соседнего кабинета показала мне его в телефоне со словами: «Лен, ты видела, что творится?» — и осеклась, потому что фамилию Алина в комментариях уже назвали.
Я двадцать два года беру кровь в поликлинике номер четыре. У меня руки не дрожат никогда, я вену нахожу у бабушек, у которых её не находит никто. В тот день я дважды промахнулась. Один раз у ребёнка.
В обед позвонили из банка. Женский голос, очень доброжелательный, спросил Елену Васильевну и сообщил, что по кредитному договору от октября двадцать первого года имеется просроченная задолженность за три платежа, шестьдесят восемь тысяч четыреста с копейками, и что я, как созаёмщик, несу солидарную ответственность.
— По какому договору? — переспросила я.
— Ипотека, садовый дом, СНТ «Заря», участок сорок один.
Я вышла в коридор, к окну между процедурным и регистратурой, и стояла там, пока в ушах не перестало гудеть. Все эти три месяца Сергей каждое воскресенье говорил: «Всё платим, всё по графику, тебе вообще ничего думать не надо». И приносил домой продукты, и оплачивал интернет, и очень громко напоминал, кто в этом доме зарабатывает.
Вечером он позвонил. Я взяла.
— Ты понимаешь, что ты натворила? — начал он без «здравствуй». — Мне сегодня Ромка с работы прислал скриншот. Ты меня на весь район опозорила.
— Ты по ипотеке три месяца не платил.
Пауза. Короткая, но я её услышала.
— Там временные сложности. Я закрою в феврале.
— Мне банк звонил. Я созаёмщик, Серёж. У меня кредитная история.
— Господи, какая история, тебе пятьдесят почти, куда тебе кредиты, — сказал он и сразу поменял тон, стал мягче. — Лен. Ну хватит. Давай не будем сейчас на эмоциях. Я в четверг приеду за вещами, и мы поговорим спокойно.
— Приезжай в четверг после шести.
В четверг он приехал в шесть двадцать, трезвый, побритый, в свитере, который я ему подарила на прошлый Новый год. Ходил по квартире и складывал в сумки рубашки. Чарли скакал вокруг него и подвывал от радости, и я смотрела на это и думала о красном ногте за ухом.
— Документы мои где?
— В комоде, вторая полка. Свои забирай, наши на дачу оставь.
— Наши, — усмехнулся он. — Значит, теперь «наши».
Он присел на корточки, потрепал собаку по бокам, сказал: «Ну что, дружище». Я стояла в дверях кухни и молчала.
— Лен, — сказал он, не поднимая головы. — Ты подумай. Двадцать один год. У нас же нормально всё было. Ну сорвался мужик, ну бывает. Все через это проходят.
— Ты меня в октябре в Сочи возил?
Он встал.
— Я знал, что ты будешь копаться.
— Я не копалась. Она всё сама выложила.
— Она дура, — сказал он спокойно, буднично, как о погоде. И это было хуже всего, потому что он даже её не защитил. — Ладно. Я забрал. Ключи оставлю, когда всё вывезу, там ещё инструменты в кладовке.
В пятницу я была на работе с восьми до четырёх, а с четырёх до шести подрабатывала в частной лаборатории на Комсомольской. Вернулась в семь. В квартире было тихо. Не было слышно, как когти стучат по ламинату.
Не было мисок. Не было мешка корма. Не было лежанки, поводка, рулетки, ветеринарного паспорта из ящика в прихожей. На тумбочке лежали ключи.
Через двадцать минут пришло сообщение: «Собака поживёт у меня. Ей и так стресс от твоих концертов. Отзови заявление на развод, сядем, поговорим по-человечески — и всё вернём как было».
Я позвонила в полицию. Приехали через час, двое, молодой и постарше. Постарше выслушал, посмотрел на пустой угол, где стояла лежанка, и сказал:
— Женщина, ну какая кража. Муж? Муж. Прописан? Прописан. Собака — имущество, приобретённое в браке. Это гражданско-правовой спор, вам в суд.
— Он мне ультиматум ставит.
— Ультиматум — это не состав. Заявление примем, конечно, но я вам сразу говорю, что будет отказной.
Молодой, уже в дверях, тихо добавил:
— Вы, если знаете, где собака, просто заберите. По-тихому. Пока он на работе.
Я знала, где собака. Кооперативная, восемнадцать. Она в апреле выкладывала фотографию своего подъезда с новым козырьком и подписала «наконец-то сделали».
В субботу я вызвала мастера, поменяла личинку в замке — четыре тысячи пятьсот, приехал через сорок минут. В воскресенье я сидела в машине напротив восемнадцатого дома два часа и не вышла. Просто сидела и смотрела на окна, не зная даже, какие из них её. Потом уехала, купила по дороге пачку сосисок, которые мы всегда брали Чарли на дрессировку, положила в холодильник и полночи чувствовала себя полной идиоткой.
Во вторник я взяла отгул на полдня.
Дверь открыла женщина в халате, с мокрыми волосами, без всякого маникюра — ногти были обломаны и не накрашены. Ниже меня ростом. Обычная.
— Я Елена, — сказала я. — Жена.
Из глубины квартиры уже нёсся мой пёс. Он врезался мне в колени, заскулил, встал лапами на живот, лизнул подбородок, крутился волчком, снова прыгал. Я присела, и он полез мордой мне под пальто.
— Проходите уже, — сказала Алина. — Соседи.
Диван был не такой белый, как на фотографиях, с потёртостями на подлокотнике. В углу лежала красная лежанка с косточками. У батареи стояли две миски, на одной кривая наклейка «Чарлик». Ей купили миску с именем. Не на неделю купили.
— С апреля? — спросила я.
— С марта. Он его в апреле впервые привёл. — Она села на подлокотник и закурила в открытую форточку. — Вторник и четверг. Иногда суббота, когда вы на своей лаборатории.
— Он вам про лабораторию рассказывал.
— Он мне всё рассказывал, — она пожала плечами. — Что вы больная, что после операции у вас настроения нет, что живёте как соседи, что квартира ваша и он уйти не может, потому что жалко. Год я это слушала.
— Я не больная, — сказала я. — У меня щитовидка удалена. Я таблетку пью утром.
Алина посмотрела на меня внимательно, первый раз по-настоящему.
— Ну вот, — сказала она. — А мне он это как приговор подавал.
Из комнаты вышел мальчик лет восьми, в пижаме с машинками, сонный.
— Мам, а кто пришёл?
— Иди, Кирюш, тебе к двум.
Мальчик увидел, как Чарли трётся об меня, и лицо у него сделалось нехорошее, взрослое.
— Вы его заберёте?
Я не стала врать.
— Да. Он мой.
Он постоял, потом ушёл и хлопнул дверью в комнату. Алина затянулась и сказала в форточку:
— Он его четыре дня назад привёз, кинул и уехал в Тверь на объект. Собака вторую ночь воет. Снизу уже приходили. Кирилл спать не может, у него школа.
— «Мои любимые мальчики», — сказала я.
— «Муж бесплатно, забирайте с блохами», — ответила она. — Сильно было. Мне полдня телефон обрывали.
Мы обе помолчали. Я думала, что буду её ненавидеть в лицо, что скажу ей что-нибудь, от чего у неё задрожат губы. А стояла и смотрела на миску с кривой наклейкой.
— Он вам про дачу говорил? — спросила я.
— Что продаёт и вкладывает в двушку на Луговой. Весной.
— Дача в ипотеке. Осталось миллион восемьсот шестьдесят. Он три месяца не платит. Я созаёмщик, мне банк звонит.
Алина затушила сигарету о край жестяной банки и очень долго её там мяла.
— В декабре он у меня двести тысяч взял, — сказала она наконец. — На первоначальный.
— Расписка есть?
— Издеваетесь?
— Нет. Правда спрашиваю.
— Нету расписки. — Она усмехнулась. — Я же не жена, я любовь.
Я надела на Чарли ошейник — тот самый, оранжевый, он лежал на тумбе, — и пристегнула наш поводок, который принесла с собой.
— Миски заберите, — сказала Алина. — И лежанку. Мне тут ничего его не надо.
— Мальчику оставьте, — сказала я. — Лежанку.
— Мальчику собаку надо, а не лежанку.
Мы вышли на площадку. Она держала дверь и вдруг спросила:
— Вы его назад возьмёте? Если приползёт.
— Нет.
— Тогда я его тоже не возьму, — сказала она. — Просто чтобы вы знали. Не из солидарности. У меня ребёнок.
Дверь закрылась. Чарли всю дорогу до машины шёл вплотную к ноге, как пришитый, и оглядывался на подъезд один раз, у самой арки.
Сергей приехал в тот же вечер, часов в десять, и ломился в дверь, пока ему не открыл сосед снизу и не пообещал вызвать наряд. Через дверь он кричал, что собака куплена на его деньги, что у него есть договор с заводчиком и все чеки, что он подаст в суд и заберёт пса как совместно нажитое имущество, и пусть я потом ищу его по всему городу.
— Подавай, — сказала я в дверь.
— Или тридцать тысяч, — сказал он. — И я про него забуду. Оформим бумагой, я подпишу.
Я не ответила. Он ещё постоял, потом ушёл вниз по лестнице, и я слышала, как он на каждом пролёте разговаривает сам с собой.
В суд он не подал. Ему не нужен был Чарли. Ему нужно было, чтобы я испугалась и не трогала дачу.
Юрист, к которой я сходила за пять тысяч, женщина лет шестидесяти с прокуренным голосом, разложила всё за сорок минут. Квартира моя, наследство от мамы, вне раздела. Дача — совместная, вместе с долгом. Долг растёт. Мировой судья разведёт нас через месяц, а с дачей два пути: судиться год и всё равно продавать или договориться и продать сейчас, пока банк не начал сам.
— Он не согласится, — сказала я.
— Согласится, — сказала юрист. — Ему деньги нужнее, чем вам. У него ни жилья, ни матери с квартирой, я правильно поняла?
Мать у него была. Нина Петровна позвонила мне на следующий день, в среду, и говорила двадцать восемь минут. Что мужики все одинаковые, что за двадцать один год можно было бы и потерпеть, что я всегда была холодная, что своих детей я ему не родила и вот результат, и что собаку она вообще не понимает, как можно из-за собаки рушить семью.
— Нина Петровна, — сказала я, когда она остановилась вдохнуть. — Он у своей женщины двести тысяч занял и по ипотеке не платит. Ему сейчас деньги нужны. Вы дом в Стеклянном не продавайте, ладно?
Она положила трубку и больше не звонила.
Дачу мы продали в конце апреля, за два миллиона четыреста двадцать. Покупатели, молодая пара с грудным ребёнком, ходили по участку и радовались, что смородина уже старая и сильная. Смородину сажала моя мама в девяносто восьмом. Я стояла у калитки и подписывала бумаги на капоте машины, и Сергей стоял с той стороны и подписывал те же бумаги, и мы ни разу не встретились глазами. Банк забрал миллион восемьсот девяносто одну. Нам осталось по двести шестьдесят четыре с половиной на каждого.
Он взял свои двести шестьдесят четыре и через неделю прислал мне сообщение: «Довольна?»
Я не ответила.
Развели нас девятнадцатого мая, в кабинете на втором этаже, за шесть минут. Он пришёл в том же свитере. Похудел, и щёки стали какие-то мятые. В коридоре, пока ждали, он сел через два стула и спросил:
— Как Чарлик?
— Нормально.
— Ухо не беспокоит?
— Нет.
— Я ему в машине оставил мячик его. Синий, пищит. В бардачке.
— Оставь себе.
Он покивал, будто я сказала что-то очень разумное, и стал смотреть в конец коридора. Потом сказал:
— Знаешь, я думал, ты через месяц позвонишь.
— Я знаю, что ты так думал.
— Мне Алина сказала, что ты к ней приходила. — Он потёр колено. — Она меня к себе не пустила. Вообще. Я на съёмной в Западном теперь, комната.
Он ждал. Я видела, что он ждёт — не прощения даже, а чтобы я хоть что-нибудь почувствовала при нём и он это увидел.
— Позовут сейчас, — сказала я.
Летом мне повысили ставку в лаборатории на Комсомольской, и я стала брать полные субботы. Просрочку по кредитной истории закрыли, но пометка осталась висеть, и осенью мне отказали в рассрочке на холодильник в «Эльдорадо», и пришлось брать тот, что подешевле, за наличные. Это, наверное, единственное, за что я до сих пор злюсь по-настоящему, потому что холодильник плохой и морозилку приходится размораживать.
Осенью же Сергей звонил три раза. Первый — предлагал забрать инструменты из кладовки, забрал. Второй — просил в долг сорок тысяч, я не дала. Третий раз он был выпивший и спрашивал, помню ли я, как мы в две тысячи девятом ездили в Анапу на его «шестёрке» и она заглохла под Ростовом. Я сказала, что помню, и положила трубку.
Чарли первые недели ходил по квартире и искал. Обнюхивал угол, где стояла лежанка, стоял в прихожей в половине восьмого и ждал. Потом привык, что вечером выхожу я, а не он. Ветеринар сказал, что для восьмилетнего бигля он в отличной форме, только надо сбросить кило: «Кто-то его хорошо подкармливал».
— Было дело, — сказала я.
Мы теперь гуляем по большому кругу: через двор, вдоль гаражей, мимо школы и обратно по Кооперативной. Можно было бы ходить другой дорогой, я пробовала, но там нет фонарей и осенью грязь по щиколотку.
По вторникам он всё равно тянет к восемнадцатому дому. Я даю ему дойти до угла, и мы идём домой.
