1 сентября в школе №7 на линейке было особенно многолюдно. Родители снимали на телефоны, дети в новеньких формах волновались, учителя в парадных костюмах улыбались в камеры. Среди всех выделялась только одна женщина — пожилая, в старом сером пальто, которое давно потеряло форму, и в потрёпанных ботинках. На голове у неё была аккуратно повязана платочка. Она стояла чуть в стороне и смотрела на внучку с такой нежностью, что даже прохладный сентябрьский ветер казался теплее.
Звали её Анна Семёновна. Ей было 78 лет. Приехала она из далёкой деревни за сто двадцать километров специально ради внучки — девятилетней Алисы. Дочь Анны Семёновны умерла три года назад, и с тех пор бабушка была для девочки единственным близким человеком. Жила она очень скромно: пенсия маленькая, огород, куры, иногда подработка по вязанию на заказ. На линейку она приехала на ночном автобусе, чтобы не тратить деньги на гостиницу.
После торжественной части детей повели в классы. Родители и бабушки с дедушками начали по одному проходить в здание. Анна Семёновна тихонько встала в очередь. Когда подошла её очередь, молодая вахтёрша в форме преградила ей путь.
— Извините, проход только для родителей и по пропускам, — сухо сказала она, глядя куда-то в сторону.
— Я бабушка Алисы Морозовой, второго «Б», — тихо ответила Анна Семёновна, слегка растерявшись.
Вахтёрша быстро оглядела её с головы до ног: старое пальто, платок, сумка из ткани, которую сама сшила много лет назад. И повторила уже жёстче:
— Без пропуска и не в том виде — нельзя. У нас порядок.
Анна Семёновна замерла. Щёки вспыхнули. Она понимала, что выглядит не так, как другие бабушки в модных куртках и с дорогими сумками. Но отказ застал её врасплох. Она тихо сказала «хорошо» и сделала шаг назад, собираясь просто подождать внучку на улице.
В этот момент позади раздался голос:
— Анна Семёновна?
Она обернулась. У ступенек, с телефоном в руке, стоял Игорь — зять. В короткой чёрной куртке, гладко выбритый, с воткнутыми в уши белыми наушниками, один из которых он уже вытащил. Видно было, что он только что снимал линейку и не ожидал увидеть здесь никого лишнего.
— Игорёк, — сказала она и почему-то поправила платок. — Я вот приехала.
— Я вижу.
Он подошёл, коротко кивнул вахтёрше — та сразу отвернулась к следующим в очереди, будто и не было ничего, — и взял тёщу под локоть. Не грубо. Так берут под локоть человека, которого нужно увести с прохода.
— Вы бы позвонили.
— Я звонила. Всё гудки, гудки. Соседка говорит, может, номер сменил.
Он промолчал. Номер он действительно сменил в марте, когда переходил в другую фирму, и никому лишнему его не давал.
Они отошли к клумбе, где стояли забытые кем-то воздушные шары, привязанные к металлической ограде. Из окон второго этажа доносился шум — второй «Б» рассаживался по местам.
— Анна Семёновна, вы поймите правильно, — сказал Игорь, глядя не на неё, а на окна. — Я не против. Но так нельзя — свалиться без предупреждения. Алиса только к школе привыкла, у неё режим, психолог сказал, что ей нужна стабильность.
— Я на два часа, — быстро сказала она. — В шесть автобус обратно. Я только посмотреть.
— Вот именно, что на два часа. А потом она три недели спать не будет.
Анна Семёновна посмотрела на свои ботинки. Ботинки были старые, но чистые — она вымыла их вчера на крыльце и высушила у печки.
— Я ей связала, — сказала она и полезла в матерчатую сумку. — Носки и варежки. Варежки на вырост, я на десять лет вязала, там резинка мягкая, не жмёт.
Игорь взял пакет. Пакет был лёгкий, из шуршащего целлофана, с картинкой какого-то райцентровского магазина.
— Передам, — сказал он. И, чуть помедлив, достал из кармана бумажник. — Возьмите на такси до автовокзала. И на билет.
— У меня билет куплен.
— Возьмите, Анна Семёновна.
— Не надо, Игорёк.
Он подержал две сложенные бумажки в воздухе секунды три, потом убрал обратно. Ему стало неловко, и от этой неловкости он заговорил быстрее и суше:
— Мне на работу к двенадцати. Кристина заберёт её после четвёртого урока. Хорошо?
— Хорошо, — сказала она.
Он ушёл к машине, и она смотрела, как он садится, как долго не заводит двигатель, глядя в телефон, и как потом всё-таки уезжает.
До половины второго она сидела в сквере через дорогу. Купила в киоске булку с маком за сорок рублей и половину съела, а половину завернула в салфетку и положила в сумку. Мимо прошла компания старшеклассников, потом дворник с воздуходувкой, потом какая-то женщина провезла коляску. Анна Семёновна считала окна школы и пыталась угадать, за каким из них её внучка.
В час сорок из дверей повалили дети. Она встала у ограды, чтобы не мешать, и всё равно увидела её сразу — по банту, по тому, как Алиса, выходя, всегда сначала смотрит под ноги, а потом вверх.
Девочка остановилась на середине двора. Потом уронила пакет со сменкой и побежала.
— Ба-а!
Она врезалась в неё так, что Анна Семёновна отступила на полшага и схватилась за прут ограды.
— Тише, тише, задавишь бабку.
— Ты приехала! Ты приехала, а мне никто не сказал!
— Приехала, приехала. Ну-ка, дай гляну. Выросла-то как. Худая.
— Я не худая, я нормальная. — Алиса не отпускала её пальто, вцепилась обеими руками в полу, как маленькая. — Ба, а ты почему не отвечала?
— На что не отвечала?
— На письма. — Алиса подняла голову. — Я тебе двадцать одно письмо написала. Даже двадцать два, последнее в августе, там про то, что мне велосипед не купили. Я папе отдавала, он говорил, что на почту отнесёт.
Анна Семёновна медленно разжала пальцы, которыми держала её за плечо.
— Двадцать одно, — повторила она.
— Ну да. Я считала. Ты обиделась, да?
— Я не получила ни одного, Алиска.
Девочка нахмурилась и стала думать. У неё это всегда было видно — как она думает, брови сводятся к переносице, точно как у матери.
— Значит, потерялись, — сказала она наконец. — На почте. Там же тоже люди работают.
— Значит, потерялись, — согласилась Анна Семёновна.
Кристина подошла минуты через три — с коляской, в которой сидел годовалый Миша в комбинезоне, и с телефоном в руке. Ей было тридцать четыре, и она выглядела уставшей больше, чем полагается женщине в первый день учебного года. Она увидела их и остановилась.
— Здравствуйте, — сказала она.
— Здравствуйте, — сказала Анна Семёновна.
Они виделись всего один раз, два года назад, мельком, на девять дней рождения Алисы, когда Кристина ещё не жила у Игоря, а просто приходила.
— Кристина, это моя бабушка, — торжественно сказала Алиса. — Она приехала.
— Я поняла.
Пауза вышла длинная и неудобная. Миша уронил соску, и Кристина нагнулась, подняла, вытерла о свою куртку.
— Вам до шести ждать? — спросила она.
— До шести.
— Пойдёмте. Что вы тут будете на ветру.
— Да я не хочу мешать.
— Пойдёмте, — повторила Кристина, и в голосе у неё было не гостеприимство, а какое-то упрямство, как будто она в эту минуту что-то для себя решала.
Квартира была на пятом этаже, двухкомнатная, с новыми обоями и старым, ещё Олиным, диваном, который Анна Семёновна узнала сразу и старалась на него не смотреть. На холодильнике магнитами были прижаты рисунки — домик, кот, женщина с круглой головой.
Кристина поставила чайник, разогрела макароны с сосисками. Алиса тащила бабушку в комнату показывать пенал, тетради, наклейки, потом вспомнила про варежки, и Анна Семёновна сказала, что варежки у папы.
— Какие варежки? — спросила Кристина от плиты.
— Я связала. Отдала Игорю утром.
Кристина отставила сковородку.
— Утром? Он вас видел утром?
— Видел.
Кристина вытерла руки полотенцем, вышла в комнату и открыла нижний ящик серванта, где Игорь держал документы, зарядки и всё, что «пока не выбрасывать». Она стояла там спиной с полминуты. Потом вернулась на кухню и положила на стол перевязанную аптечной резинкой пачку конвертов. Конверты были подписаны детским крупным почерком: «Ольховка, улица Садовая, дом 4, Морозовой Анне Семёновне». Марки наклеены. Некоторые криво, некоторые в два слоя.
Алиса подошла и стала считать вслух. Дошла до девятнадцати, сбилась, начала снова.
— Двадцать одно, — сказала она. — А двадцать второго нет.
— Двадцать второе он, наверное, выбросил, — сказала Кристина. Сказала спокойно, ровным голосом, и от этого спокойствия Анна Семёновна почувствовала, что в этом доме что-то давно не в порядке и не только с ней.
Игорь пришёл в половине шестого. Он ещё в прихожей увидел чужие ботинки и всё понял.
— Так, — сказал он, входя на кухню. — Замечательно.
— Игорь, — сказала Кристина.
— Я вроде русским языком утром объяснил. Я не понимаю, что тут непонятного.
— Игорь, — повторила Кристина и глазами показала на конверты.
Он посмотрел на стол. Ноздри у него дрогнули.
— Ты лазила в моих вещах.
— Я искала варежки.
— Пап, ты не отправил, — сказала Алиса. У неё дрожал подбородок. — Ты сказал, что отправил. Ты каждый раз говорил.
— Алиса, иди в комнату.
— Ты сказал…
— В комнату, я сказал!
Она ушла и не закрыла дверь. Все это слышали и никто не встал закрывать.
Игорь снял куртку, повесил на спинку стула, сел. Руки у него лежали на столе тяжело, как чужие.
— Хорошо, — сказал он. — Давайте разбираться. Анна Семёновна, вы знаете, что там в этих письмах?
— Не знаю. Я их не читала.
— А я читал. Все двадцать одно. «Бабушка, забери меня к себе». «Бабушка, я не хочу тут жить». «Бабушка, приезжай и скажи папе». Вы понимаете, что это такое? Вы понимаете, что было бы, если бы вы всё это получили?
— Я бы приехала, — сказала Анна Семёновна.
— Вот. — Он хлопнул ладонью по столу, не сильно, но чашки звякнули. — Вот именно. Вы бы приехали. И пошли бы, как обещали, в опеку.
— Я не обещала в опеку.
— Вы сказали на кладбище, что я её проглядел. Помните? Год почти прошёл после похорон, а вы на девять дней Алисе конфеты привезли и мне между делом: «Ты её проглядел, Игорь». Вот с этого всё и началось.
Анна Семёновна сложила руки на коленях. Пальцы у неё были кривые от артрита, и она всегда прятала их под стол, когда волновалась.
— Я это сказала на кладбище, — тихо ответила она. — В феврале. Не на девять дней, а в феврале, когда снег был. Я тогда была не в себе, Игорёк.
— А я, значит, был в себе?
— Ты был в себе.
— Она полгода жаловалась на голову! — Он вдруг заговорил громко, и Миша в комнате заплакал. — Полгода! И я ей говорил: сходи к врачу. Я ей путёвку брал, я к неврологу записывал, она отменила, потому что у неё отчёт. Вы это знаете? Или вам удобнее, что я проглядел?
— Я знаю, — сказала Анна Семёновна. — Оля мне звонила и говорила, что записалась и не пошла.
Он замолчал. Кристина взяла Мишу на руки и качала его стоя, у окна, не вмешиваясь.
— Так вы знали, — сказал Игорь.
— Знала.
— Тогда зачем?
— Затем, что мне надо было кого-то виноватого, — сказала она. — Своих детей мне уже некого хоронить, а тебя вот я нашла. Это плохо, Игорёк. Я плохо сделала. Только я это в феврале сказала, один раз, а ты мне три года считаешь.
Он потёр лицо ладонями сверху вниз.
— Дело не в этом, — сказал он глухо. — Вам семьдесят восемь. У вас печка, колодец, до автобуса три километра. Вы её к себе на всё лето брали в первый год, помните? Она вернулась — на голове колтун, коленки разбиты, и «пап, а мы с бабой козу доили». А потом всю осень: не хочу тут, хочу туда. Мне тут её растить, мне её в школу водить, мне её на английский возить, а вы там — раз в год приехали и все счастливы.
— Я не спорю, — сказала Анна Семёновна.
— И потом Кристина появилась, и стало ещё веселее. — Он посмотрел на жену. — Она с тобой два года разговаривает через слово.
— Спасибо, что напомнил, — сказала Кристина.
— Я не в упрёк.
— А я не в обиде.
Она уложила Мишу в коляску в коридоре, вернулась и села напротив мужа.
— Игорь, я не буду больше про письма. Я скажу одну вещь и всё. Твоя дочь сегодня во дворе школы обнимала человека, к которому ты её три года не подпускал, и я впервые за два года видела, как она смеётся не в телефон. Я не соперница покойной Оле, я это давно поняла. Но я, оказывается, ещё и с бабушкой соревнуюсь, а бабушки тут даже нет. Мне это надоело.
— И что ты предлагаешь?
— Я предлагаю в субботу отвезти её в Ольховку. На день. Утром туда, вечером обратно.
— Нет.
— Тогда я отвезу.
— Кристина.
— Я отвезу, — сказала она.
Автобус в шесть Анна Семёновна пропустила — из-за разговора. Ночевать её оставили в комнате Алисы, на раскладушке, которую Игорь молча достал с антресолей и молча же разложил. Ночью девочка перебралась к ней под бок, и они полночи шептались про кур, про то, что Пеструшка сдохла, а новых цыплят десять, и что у соседки Зои Ивановны появился внук с мотоциклом.
Утром Игорь отвёз тёщу на автовокзал. Всю дорогу молчали. Уже у автобуса он сказал:
— Я не отправлял их, потому что боялся.
— Я поняла, — ответила она.
— Ничего вы не поняли. — Он смотрел прямо перед собой, на грязное лобовое стекло. — Я боялся, что она уедет и не захочет возвращаться. И останусь я с Кристиной, с Мишкой и без Оли совсем.
Анна Семёновна помолчала.
— Возьми пакет с варежками из багажника, — сказала она. — А то так и будут там кататься.
В субботу Кристина уехала в семь утра. Собрала обоих детей, термос, влажные салфетки, погрузила автокресло. Игорь стоял на балконе в трусах и футболке и смотрел, как она пристёгивает Мишу. Он не вышел.
До обеда он лежал на диване с телефоном. Потом встал, вымыл посуду, которая копилась с четверга. Потом сходил в магазин и купил зачем-то две бутылки пива, вернулся, поставил в холодильник и не открыл ни одной. В четыре часа он открыл нижний ящик серванта, вытащил пачку конвертов, снял резинку и стал читать подряд — не первый раз, но подряд впервые.
В седьмом письме, от октября позапрошлого года, было: «Бабушка, я папу не брошу. Я к тебе приеду и потом вернусь. Ты не думай, я вернусь, потому что папа один не умеет».
Он дочитал до конца, сложил всё обратно, надел куртку и поехал.
Дорогу он помнил плохо — был там всего дважды, оба раза с Олей. Последние двадцать километров шёл асфальт с ямами, потом грейдер, потом деревня. В Ольховке горело три фонаря. У дома номер четыре на Садовой стояла их машина, и в окне был свет.
Он не пошёл сразу в дом. Постоял у калитки, потом сел на лавочку у забора. Из окна доносился телевизор и голоса.
Анна Семёновна вышла минут через десять — с фонариком, в том же сером пальто, накинутом на плечи поверх халата. Наверное, шла в сарай.
— Ты чего сидишь? — спросила она.
— Да так.
Она посветила ему в лицо и опустила фонарик.
— Пошли, картошка тёплая ещё.
— Погодите.
Она села рядом. Лавочка была холодная, и она подложила под себя край пальто.
— Она вам там наговорила уже? — спросил Игорь.
— Наговорила. Что ты злой, что телефон отбираешь и что Кристину она любит, только не хочет, чтобы ты про это знал.
Он усмехнулся коротко и невесело.
— Она сказала, что не хочет меня расстраивать, — добавила Анна Семёновна. — А я ей: меня расстраивать нечем, я старая.
Помолчали. Где-то за огородами лаяла собака, и другая ей отвечала с другого конца деревни.
— Оля мне звонила за неделю, — сказал Игорь. — В смысле, до того. Я на совещании был, не взял. Потом перезвонил вечером, она говорит — ничего, просто так. Я не спросил ничего. Совсем ничего не спросил.
Анна Семёновна смотрела в темноту перед собой.
— Мне она за три дня звонила, — сказала она. — И я тоже ничего не спросила.
Он повернул голову.
— Вы это ей говорили? В феврале? Когда мне на кладбище сказали?
— Нет. — Она поправила платок. — Я и себе-то это только через год сказала.
В доме за занавеской мелькнула тень, и голос Алисы крикнул:
— Ба-а! Миша ложку в чайник уронил!
— Иду! — крикнула она в ответ и, кряхтя, поднялась. — Пойдём, Игорёк. Он там всё перевернёт, а Кристинка твоя устала как собака, три часа за рулём.
Они переночевали все у неё — Кристина с Мишей на кровати, Алиса на печке, куда полезла с восторгом, Игорь на полу на матрасе, а сама Анна Семёновна на своей раскладушке в сенях, и отговорить её не удалось.
Утром он полчаса возился с калиткой, которая не закрывалась: снял, подстрогал топором нижний угол, переставил петлю. Топор был тупой, петля старая, и он два раза сорвал шляпку у самореза. Анна Семёновна стояла рядом и подавала ему то отвёртку, то гвозди, то советы, которых он не просил.
— Осенние каникулы — с двадцать шестого, — сказал он, не отрываясь от работы. — Неделя.
— Так пусть едет.
— Я привезу. И заберу.
— Ага.
— Только по-нормальному. Чтобы куртка, чтобы шапка, чтобы не голышом по росе.
— Ага, — сказала Анна Семёновна и, поскольку он не смотрел, позволила себе улыбнуться.
Ехали обратно двумя машинами, друг за другом. Алиса сидела у отца, потому что Миша в чужой машине орал. Она держала на коленях трёхлитровую банку с помидорами, обёрнутую полотенцем, и всю дорогу пересчитывала что-то на пальцах.
— Пап.
— М.
— А до двадцать шестого пятьдесят дней или пятьдесят один?
— Считай сама, ты второй класс.
— Пятьдесят. — Она подумала и добавила: — Пятьдесят один, если сегодня считать.
В понедельник он завёз её к первому уроку, а сам не уехал, а зашёл внутрь. У вахты стояла та самая молодая женщина в форме, разбирала стопку пропусков.
— Мне бы бланк, — сказал Игорь. — На постоянный пропуск. На родственника.
— Кем приходится ребёнку? — не поднимая головы, спросила она.
— Бабушка. Морозова Анна Семёновна.
Женщина протянула бланк и ручку. Он расписался, отдал обратно и, уже отходя, обернулся:
— Она приезжает редко. Но приезжает без предупреждения. Пускайте, пожалуйста, в любом виде.
