Оксана Петровна медленно прошла между рядами, раздала ученикам одинаковые белые бланки и остановилась возле последней парты. Перед Николаем она демонстративно положила синюю папку.
— Остальным хватит обычной работы, а тебе нужен особый вариант. Посложнее. Чтобы все наконец увидели твой настоящий уровень.
По классу прокатился шорох. Учительница окинула взглядом его выцветшую кофту, старый рюкзак и испачканные графитом пальцы. У задней стены стоял завуч, поэтому происходящее напоминало не экзамен, а заранее подготовленное публичное унижение.
Николай открыл папку и сразу заметил университетскую эмблему. Задания предназначались для участников математической программы и намного выходили за рамки школьной программы. На обложке мелким шрифтом было напечатано: «Для внутреннего использования».
Учительница не просто приготовила ему усложнённую работу. Она заранее вызвала его мать и собиралась перед всем классом доказать, что бедному школьнику не место в профильной группе. Отказаться Николай не мог: любое возражение тут же назвали бы страхом перед честной проверкой.
Он положил на парту старый отцовский карандаш и начал решать. Минуты шли, а уверенность Оксаны Петровны постепенно сменялась тревогой. Она всё чаще подходила к его парте, сжимала красную ручку и пыталась отвлечь его язвительными замечаниями.
Одноклассники давно перестали смотреть в свои листы. Даже завуч заметил, что Николай не растерялся и продолжает заполнять страницу за страницей. Учительница всё ещё ждала, что на последних заданиях он обязательно сломается.
Когда прозвенел звонок, Николай спокойно дописал последнюю строку и положил карандаш. Оксана Петровна первой схватила синюю папку, достала красную ручку и раскрыла работу перед всем классом.
Она устроила школьнику ловушку, но даже представить не могла, каким окажется результат…
Первая страница не дала ей ничего. Оксана Петровна вела красной ручкой по строчкам, сверялась с листком из той же папки, переворачивала его, снова смотрела в работу. Ручка ни разу не опустилась на бумагу. Мелкие, плотные строчки Николая шли ровно, без помарок. Только кое-где виднелись стёртые и аккуратно переписанные места.
— Первая верно, — сказала она так, будто сделала одолжение. — Вторая… вторая тоже.
Класс молчал. Дима Зуев с первой парты даже привстал, чтобы разглядеть, что там. Оксана Петровна глянула на него, и он сел.
На третьей и четвёртой она задержалась дольше. В четвёртой Николай решил задачу не так, как в ключе: в ключе было полстраницы преобразований, а у него получилось шесть строчек и рисунок. Оксана Петровна долго смотрела на рисунок, шевеля губами. Потом молча поставила на полях маленькую галочку, почти точку. Николай это заметил. Завуч, похоже, тоже.
На пятой ручка наконец пошла в дело. Учительница обвела ответ жирным кругом и поставила рядом крест.
— Вот, — сказала она громко и с облегчением. — Вот и уровень. В ключе два ответа. У тебя три. Лишний откуда взялся? Придумал?
— Он не лишний, — сказал Николай. — В условии натуральные числа. Единица тоже натуральная. В ключе её просто не рассмотрели, там решение начинается с «пусть n больше единицы».
— Ты будешь спорить с университетом?
— Не с университетом. Можно подставить.
Тут от задней стены отошёл Виктор Семёнович. Завуч вёл физику в старших классах, был человеком медленным и осторожным, скандалов не любил и обычно старался в них не попадать. Сегодня он пришёл потому, что Оксана Петровна попросила. Она сказала: «Посмотрите, пожалуйста, как проходит отбор в профильную группу, мне важно, чтобы был свидетель». Свидетель подошёл, взял у неё листок с ключом, потом работу и долго смотрел то в одно, то в другое. Потом достал из нагрудного кармана ручку и на обороте ключа что-то посчитал.
— Подходит, — сказал он. — Единица подходит, Оксана Петровна.
— Это мелочь. Это не меняет…
— Ключ, значит, неверный, — сказал завуч, как будто не слышал. — Бывает. Дальше смотрите.
Шестую она проверила быстро и молча. Седьмая была решена наполовину. Николай довёл её до середины, а внизу написал своим ровным почерком: «Не успел доказать, что других решений нет. Предполагаю, что нет».
— Седьмая не решена, — сказала Оксана Петровна. Голос у неё сел, и последнее слово получилось почти шёпотом.
— Седьмая — это задача для студентов, — сказал Виктор Семёнович. — Вы же сами сказали, особый вариант.
Звонок уже отзвенел, в коридоре гремели, кто-то дёрнул дверь и тут же закрыл. Завуч закрыл синюю папку, положил сверху работу Николая и взял всё под мышку.
— Работу я заберу.
— Я ещё не закончила проверку.
— Вы закончили, — сказал он. — Ребята, свободны. Орлов, задержись.
В дверях уже стояла мать Николая. Наталья Сергеевна пришла на пять минут раньше, чем её звали, и всё это время простояла в коридоре у приоткрытой двери. Под расстёгнутым пуховиком у неё была форменная зелёная жилетка из супермаркета с бейджиком «Наталья». Снять её она не успела: отпросилась посреди смены и бежала до школы через дворы. Класс выходил мимо неё, и каждый, кто проходил, смотрел на бейджик. Она это видела и стояла прямо.
Дима Зуев, проходя мимо Николая, остановился на секунду, будто хотел что-то сказать, но ничего не сказал и вышел.
Разговаривали в кабинете завуча. Оксана Петровна села у окна, Наталья Сергеевна на краешек стула у двери, Николай стоял, пока Виктор Семёнович не показал ему на стул. Синяя папка лежала посередине стола, и все трое на неё смотрели.
— Я вас пригласила, — начала Оксана Петровна, обращаясь к матери, — потому что вопрос серьёзный. Профильная группа — это не просто математика пять часов в неделю. Это нагрузка. Это спецкурс, это поездки на олимпиады, это пособия. Дети, которые туда идут, занимаются дополнительно, с ними работают, родители в это вкладываются. Я двадцать лет в школе и видела, что бывает, когда ребёнка берут в сильную группу без поддержки. Он не тянет, он ломается, к одиннадцатому классу у него ненависть к предмету и тройка в аттестате. Я хотела, чтобы вы увидели…
— Что увидели? — спросила Наталья Сергеевна.
Оксана Петровна запнулась. Видеть, по её замыслу, мать должна была листы с красными крестами, а крест получился один, и тот оказался неправильным.
— Сегодня он хорошо справился, я не спорю, — сказала она. — Но одна работа — не показатель. Спецкурс у нас стоит три тысячи в месяц. Плюс выезды. Вы это потянете?
Наталья Сергеевна покраснела, медленно, от шеи. Три тысячи были для неё не катастрофой, а просто дырой, которую нечем закрыть. За квартиру она платила около восьми, а получала в хлебном отделе тридцать две, если без больничных.
— Спецкурс у нас необязательный, — сказал Виктор Семёнович, глядя в стол. — Это платная услуга. В профильную группу берут по результатам, а не по спецкурсу.
— Формально да.
— Формально и по-настоящему, Оксана Петровна. У нас лицензия, проверки. Вы это лучше меня знаете.
— Я на спецкурс ходить не буду, — сказал Николай. — Мне не нужно.
Оксана Петровна посмотрела на него впервые за весь разговор. Взгляд был тяжёлый, и Николай его выдержал, хотя ладони вспотели и он тёр графитовые пальцы о колено.
Потом Виктор Семёнович взял папку и показал на обложку, на мелкий шрифт.
— А это откуда?
— Это методический материал. Мне дала Ирина Валентиновна, мы учились вместе, она ведёт в университете отбор на математическую программу. Дала посмотреть уровень заданий.
— Посмотреть, — повторил завуч. — Не раздавать. Вы верните, пожалуйста. И лучше сами ей позвоните, пока она от кого-нибудь другого не узнала. Двадцать восемь человек сегодня видели эту папку, а у каждого родители и чат.
Оксана Петровна ничего не ответила. Завуч взял список профильной группы, который лежал у него с понедельника, и дописал внизу от руки шестнадцатую фамилию. Мест было пятнадцать. Он посмотрел на список, вздохнул и ничего вычёркивать не стал.
— С директором я сам поговорю, — сказал он. — Наталья Сергеевна, спасибо, что пришли. Извините, что сорвали вас с работы.
Извинился он, а не она. Наталья Сергеевна это отметила, но благодарности не почувствовала. Ей было стыдно, и она толком не понимала за что.
До дома шли пешком. Мать молчала до самого подъезда, а у подъезда остановилась.
— Почему ты мне не сказал?
— Что?
— Что она к тебе так. Что она тебя… вот так. Это же не сегодня началось.
Не сегодня. С сентября, когда Николай написал входную контрольную лучше всех в параллели, Оксана Петровна спросила, у кого он занимается, а он ответил, что ни у кого. Она тогда улыбнулась и сказала: «Ну-ну». А на следующей неделе пересадила его на последнюю парту, потому что «у окна сквозит, а ты в одной кофте, простынешь». Это было почти заботливо, и в этом была вся Оксана Петровна.
— Нормально всё было, — сказал он.
— Нормально, — мать усмехнулась. — Я полсмены потеряла. Мне Лариса теперь в субботу выйдет, а я ей за это в среду. Ладно. Ладно, Коля.
Дома она переоделась, поставила вариться макароны и долго стояла у плиты, ничего не делая. Потом сказала, не оборачиваясь:
— Может, она и права в чём-то. Там у всех репетиторы. Зуевым мать с отцом каждую неделю платят, я слышала. А ты по выходным у Валеры колёса крутишь. Ты же устанешь. Может, тебе в обычной группе спокойнее…
— Мам.
— Я просто говорю.
— Я сегодня шесть задач из семи решил. Из студенческих.
Она обернулась. Николай сидел за столом, и вид у него был не гордый, а растерянный, словно он сам только сейчас это понял.
— Шесть, — сказала мать. — А отец бы седьмую решил.
Сказала и сразу пожалела. Николай засмеялся, коротко, по-настоящему.
— Решил бы. Он бы ещё сказал, что задача кривая.
Фёдор Орлов умер три года назад, в мае: сердце, прямо в цеху, скорая ехала сорок минут. Он был столяром, а в молодости два курса проучился в политехе на прикладной математике и бросил, когда родился Колька, потому что нужны были деньги. Плоский плотницкий карандаш, который он точил ножом, Николай носил в рюкзаке до сих пор. Писать им было неудобно, грифель широкий, приходилось держать на ребре. Николай привык. С отцовских полок на антресолях остались сборники задач в бумажных обложках, потрёпанный Сканави и две книжки с олимпиадными задачами семидесятых годов, на полях которых отец карандашом оставлял злые замечания вроде «ерунда, проще через чётность». С этих полей Николай и учился.
У Валеры на шиномонтаже он работал по субботам и воскресеньям с конца сентября, когда начался сезон. Валера был отцовским другом и платил ему как взрослому, полторы тысячи за день, иногда больше, если очередь стояла до темноты. К ноябрю, когда все переобуются, выходило тысяч двадцать. Из них мать купила ему зимние ботинки, а остальное отложили на коммуналку до весны. Пальцы у него к понедельнику были чёрные от резины, и он оттирал их хозяйственным мылом. Графит въедался поверх.
Оксана Петровна в этот вечер долго не ложилась. Муж смотрел в комнате хоккей, дочь из Питера прислала фото кота, а Оксана Петровна сидела на кухне с фотографиями работы Николая в телефоне. Она успела сфотографировать все листы, пока раскладывала их перед классом, сама не зная зачем: наверное, хотела потом показать матери ошибки. Теперь она увеличивала фото пальцами и читала четвёртую задачу. Шесть строчек и рисунок. Она такого решения не знала. Попробовала найти в нём дыру и не нашла.
Ей было пятьдесят два. В этом учебном году ей предстояла аттестация на высшую категорию, к которой она шла три года и для которой нужны были результаты учеников на олимпиадах выше школьного этапа. Таких результатов у неё не было. Были крепкие четвёрки, хорошие баллы на экзамене у детей, которые ходили к ней заниматься частным образом, и благодарные родители, но призёров не было. Вера Зуева платила ей две тысячи за занятие два раза в неделю, чтобы сын попал в профильную группу и дальше в хороший вуз, и Оксана Петровна обещала, что попадёт. Пятнадцатое место в списке предназначалось Диме. Из-за этого всё и началось, хотя признаваться в этом она себе не собиралась. Себе она говорила другое и почти в это верила: что мальчик из такой семьи сорвётся, что ему нечем будет платить за выезды, что она его бережёт.
Около одиннадцати она позвонила Ирине.
Разговор был неприятный. Ирина Валентиновна сначала долго молчала, потом сказала: «Оксана, ну ты даёшь», а потом уточнила, сколько человек видели задания. Оксана Петровна ответила, что задания прошлогодние и в этом году их не будет, это она знала точно, Ирина сама ей так говорила. Ирина согласилась, что тогда это не катастрофа, просто свинство. Оксана Петровна проглотила и это. А потом, чтобы хоть чем-то выровнять разговор, сказала про ключ к пятой задаче, про единицу.
— Подожди, — сказала Ирина. — Кто нашёл?
— Мальчик. Десятый класс.
— Твой?
Оксана Петровна помедлила полсекунды.
— Мой.
— Скинь мне работу.
Она скинула. Через двадцать минут Ирина перезвонила, и голос у неё был совсем другой.
— Четвёртую он откуда взял? Это кто-то показал?
— Сам.
— Оксан, у нас из двухсот человек на отборе её так решили двое. Пусть он приходит. Зимний отбор в декабре, но я могу посмотреть его раньше, у нас по субботам открытое занятие. Нужна рекомендация учителя, обычная, на страничку. Ты же напишешь?
— Напишу, — сказала Оксана Петровна.
Положив трубку, она ещё долго сидела. Муж заглянул, спросил, чего не спишь, она махнула рукой. Ей было стыдно, и она злилась, а под стыдом и злостью, на самом дне, было что-то похожее на радость. Не за мальчика, а за то, что у неё наконец мог появиться ученик, о котором можно написать в аттестационной папке. Она отметила в себе эту радость, поморщилась, но не прогнала.
Утром в учительской все уже знали. Математичка из параллельных классов, Людмила Андреевна, спросила с сочувствием, которое было хуже насмешки: «Оксан, правда, что он тебе университетский ключ поправил?» В родительском чате десятого «Б» кто-то выложил фото синей папки, снятое исподтишка с телефона. Директор вызвал Оксану Петровну на двадцать минут после третьего урока. О чём говорили, никто не узнал, но вышла она с красными пятнами на скулах, а вечером в электронном журнале появился исправленный список профильной группы. Николай Орлов был в нём четырнадцатым. Дима Зуев шёл шестнадцатым, сверх нормы, с пометкой «условно, до конца первого полугодия».
Вера Зуева позвонила Оксане Петровне в тот же вечер. Что она сказала, тоже никто не узнал, но в четверг Дима на занятие к Оксане Петровне не пришёл, и в следующий вторник тоже.
Сам Дима подошёл к Николаю в столовой в пятницу. Сел напротив с компотом, помолчал.
— Я, короче, на базу хотел, — сказал он. — В обычную. Это мать. Ей надо, чтобы я в профиль, потом в Бауманку. А я эти уравнения ненавижу.
— Так скажи ей.
— Ага, скажи. — Дима отпил компот. — Теперь она сама меня, может, из условного заберёт. Потому что если я там шестнадцатый, это позор. Так что спасибо, кстати.
Николай не понял, издевается он или серьёзно. Дима, похоже, тоже не до конца понимал.
В понедельник после урока Оксана Петровна попросила Николая остаться. Говорила она тихо и непривычно мягко, глядя мимо него, на доску, где ещё висели чужие формулы.
— Я говорила с Ириной Валентиновной. В университете. Она видела твою работу и хочет, чтобы ты пришёл на открытое занятие в субботу. В десять, корпус на Садовой, третий этаж. Если понравишься, тебя возьмут на программу без отбора или с упрощённым. Это бесплатно. Я напишу рекомендацию.
Николай молчал.
— И на спецкурс можешь ходить, — добавила она. — Без оплаты. Я договорюсь.
— В субботу я работаю.
— Где ты работаешь? Тебе шестнадцать лет.
— На шиномонтаже. С мамой согласовано.
Оксана Петровна посмотрела на него так, как в четверг смотрела на рисунок в четвёртой задаче.
— Это университет, Орлов. Ты понимаешь, что такое не повторяется?
— Понимаю, — сказал он. — Можно я подумаю?
Она хотела что-то сказать, но не сказала. Вечером она позвонила Наталье Сергеевне. Голос у неё в трубке был тёплый и настойчивый, почти как у подруги. Она говорила про перспективы, про то, что такой шанс выпадает раз, про то, что сама она всё устроит, и что Коля у неё на особом счету. Наталья Сергеевна слушала, стоя в подсобке между стеллажами с поддонами, и кивала, хотя кивков никто не видел. «Особый счёт» в устах этой женщины она уже один раз слышала.
После смены она пошла к Валере.
Шиномонтаж стоял в гаражах за рынком, и в октябре там с утра до вечера гудел компрессор. Валера, грузный, в замасленной куртке, выслушал её, не выключая балансировочный станок.
— Наташ, суббота у меня самый день, — сказал он. — Ты же понимаешь. Очередь до ворот.
— Понимаю.
— Если до обеда его не будет, мне некого поставить.
— Я в субботу выйду, — сказала она. — Я колёса крутить не умею, но покрышки таскать могу. Или кассу вести, у тебя же Галя одна.
Валера выключил станок.
— Ты сдурела? У тебя у самой суббота.
— С Ларисой поменяюсь на воскресенье. Она мне должна. За четверг.
Валера долго смотрел на неё, потом вытер руки ветошью.
— Пусть до обеда едет, — сказал он. — А в два пусть сюда. Я его полдня так же оплачу, как целый, первые пару раз. А там посмотрим. И ты тут не нужна, иди домой. Федька бы мне голову оторвал, если бы я пацана из-за колёс в университет не пустил.
Наталья Сергеевна заплакала, прямо там, у старой «Нивы» на подъёмнике. Валера смутился, сказал «ну всё, всё» и ушёл в бокс. Плакала она недолго и потом ещё минут пять сидела на покрышках, приходя в себя, прежде чем идти домой.
Рекомендацию Оксана Петровна отдала Николаю в пятницу в конверте, не запечатанном. Он прочитал её в автобусе. Там было написано, что учащийся Орлов Николай Фёдорович обладает выдающимися способностями к математике, демонстрирует нестандартное мышление и высокую самостоятельность, и что педагог, «наблюдая за развитием ученика с начала учебного года», рекомендует его без колебаний. Внизу подпись и печать школы.
Николай перечитал фразу про «наблюдая за развитием» три раза. Ничего в ней не было неправдой. Наблюдала. С последней парты у окна, где сквозит.
Дома он показал письмо матери. Она прочла, сжала губы.
— Возьми, — сказала она. — Ты за ней не гоняешься, она сама дала. Пусть будет.
— Она это для себя написала.
— Ну и пусть для себя. Тебе тоже пригодится. — Мать сложила лист обратно в конверт. — Коль, я уже не знаю, как с такими правильно. Возьми, и всё.
В субботу в десять он стоял в коридоре третьего этажа университетского корпуса. Там пахло старым паркетом и кофе из автомата, и вдоль стены сидели человек тридцать, в основном с родителями. Многие держали одинаковые папки из одной подготовительной школы. Николай был один, в той самой выцветшей кофте, потому что другой не было, с рюкзаком, в котором лежали отцовский карандаш, бутерброд и рабочие перчатки на после обеда.
Ирина Валентиновна оказалась маленькой, остроносой и резкой. Она вышла в коридор, назвала его фамилию и увела в пустую аудиторию, где на доске остались чьи-то интегралы.
— Ты Орлов? Садись. — Она взяла у него конверт, пробежала глазами и хмыкнула. — Хорошо пишет Оксана. Я её двадцать лет знаю, она так ни про кого не писала. Ты у неё давно занимаешься?
Николай подумал.
— Я у неё в классе учусь, — сказал он. — С сентября.
— А дополнительно? Спецкурс, частно?
— Нет.
Ирина Валентиновна посмотрела на него поверх письма. Она была человеком, который двадцать лет принимает отборы, и слышала десятки вариантов этого «нет».
— А папку тебе кто дал?
— Оксана Петровна. На контрольной.
— Это я знаю. — Она положила письмо на стол лицом вниз. — Откуда ты взял решение четвёртой?
— Там треугольник можно достроить до параллелограмма, и всё видно. У отца в книжке похожая была, только про квадрат.
— У отца. Он математик?
— Столяр. Он умер.
Она кивнула, не сказав «соболезную», и Николай был ей за это почти благодарен. Потом она достала из своей папки лист с тремя задачами и положила перед ним.
— Сорок минут. Я пока кофе возьму.
Он решил две. Над третьей просидел оставшееся время и написал половину. Внизу, как в прошлый раз, приписал, чего не доказал. Ирина Валентиновна вернулась, прочла, хмыкнула в том же месте, где хмыкнула над рекомендацией, и сказала:
— Приходи в следующую субботу. С десяти до часу. Пропускать нельзя, три пропуска — до свидания. Седьмую из той папки дорешаешь дома и принесёшь, мне интересно, что у тебя выйдет. И передай Оксане…
Она замолчала, подбирая слово.
— Что передать?
— Что ключ к пятой мы исправили, — сказала Ирина Валентиновна. — Больше ничего.
В два часа он был у Валеры. До темноты переобул, по его подсчёту, двадцать три машины, и одну, белую «Весту», дважды, потому что хозяин перепутал, какой комплект его. Валера отдал ему полторы тысячи и ещё двести «на автобус в университет». Николай пытался отказаться, но Валера сказал, что это не ему, а Федьке, и спорить стало невозможно.
В понедельник Оксана Петровна вошла в класс за минуту до звонка. Профильная группа уже сидела. Николай по-прежнему был за последней партой у окна, хотя в начале года свободных мест в первых рядах хватало, а теперь не хватало. Дима Зуев сидел, как всегда, первым. Мать пока не забрала его из условных, и вид у него был сонный и обречённый.
Оксана Петровна положила журнал на стол, оглядела класс и сказала громко, на весь кабинет, так же, как неделю назад говорила про особый вариант:
— Орлов, ну что? Был в университете? Взяли тебя?
Двадцать голов развернулись к задней парте. Николай понял, чего она ждёт. Неделю назад класс видел, как его пытались опустить, и теперь тот же класс должен был увидеть, кто его поднял.
— Взяли, — сказал он. — Спасибо за рекомендацию, Оксана Петровна.
Она чуть заметно выдохнула и улыбнулась.
— Я знала, что...
— Ирина Валентиновна просила передать, — сказал Николай, не повышая голоса, — что ключ к пятой задаче они исправили.
Класс не понял. Кто-то хихикнул наугад, Дима Зуев обернулся с открытым ртом. Завуча у задней стены на этот раз не было. Оксана Петровна стояла у доски, и улыбка с её лица не ушла совсем, просто застыла. Секунды три она смотрела на Николая. Потом взяла со стола стопку бланков и пошла по рядам.
На последнюю парту она положила тот же белый бланк, что и остальным, и пошла обратно к доске.
— Самостоятельная, — сказала она. — Сорок минут. Орлов, пятую задачу проверь на единицу.
Сказала сухо, как всегда, и Николай так и не понял, мстит она, шутит или в первый раз говорит с ним как с учеником. Он достал отцовский карандаш, повернул его грифелем на ребро и начал с пятой.
