Я стояла у пыльного окна старой дачи, глядя, как небо раскалывается молниями, будто кто-то наверху устроил дискотеку девяностых с мигающими стробоскопами и хрипящими колонками, играющими «Ласковый май». Дождь лупил по жестяной крыше, словно пьяный тамада на барабанах. А ветер выл, как соседка тётя Зина, которая не дала компота на застолье.
Мы с Андреем весь день копошились тут, как два трудяги на субботнике. Я драила полки, заставленные банками с солёными огурцами и вареньем, вытирала старые фотографии, где мы с покойным мужем ещё отплясывали на танцплощадке под кассетник. Андрей, 35 лет, поджарый, с руками, которые будто созданы, чтобы держать топор или обнимать женщину так, что сердце замирает, чинил скрипучую дверь сарая, бормоча что-то про дедовские гвозди, которые крепче современных. А я, Галина Петровна, 57, всё ещё с искрой в глазах, пышной фигурой, как у героинь старых советских фильмов, и умением рассмешить любого, даже если он мрачнее тучи за окном.
Мы приехали сюда вдвоём, чтобы подготовить дачу к большому семейному застолью. Моя дочка Лариса, жена Андрея, осталась в городе с внуками. Кто-то же должен укрощать этих маленьких бандитов, которые носятся по квартире, как ураган, разрисовывая обои фломастерами. День был суетным. Я чистила старый самовар, пока Андрей возился с протекающим краном на кухне, то и дело чертыхаясь, как заправский сантехник.
Я вспоминала, как в молодости мы с подругами сбегали с уроков химии на озеро, хохотали до слёз, пока мой первый парень чуть не перевернул лодку, пытаясь меня поцеловать. Андрей, слушая мои байки, ухмылялся, а я ловила себя на мысли, что его улыбка — как солнечный луч в этом пасмурном дне.
К вечеру, когда мы наконец плюхнулись на продавленный диван, природа устроила настоящее шоу. Свет мигнул, подмигнул нам, как старый друг, и погас совсем. Тишина, только треск поленьев в печке да раскаты грома, от которых стёкла дрожали, как мои нервы перед выходом на пенсию. За окном бушевала стихия, а в доме пахло сыростью, старым деревом и чем-то уютным, как мамины пироги.
— Ну что, Галина Петровна? — сказал Андрей, стряхивая опилки с джинсов и доставая из шкафчика бутылку вишнёвой наливки. — Будем греться по-деревенски.
Я хмыкнула, глядя, как он ловко разливает рубиновую жидкость по гранёным стаканам, будто всю жизнь только этим и занимался. Огонь в печке плясал, бросая отблески на его лицо. И я вдруг подумала, что он похож на героя из тех фильмов, где мужчина с лёгкой щетиной спасает всех, а потом пьёт с тобой наливку у костра. Мы устроились на старом ковре перед печкой, подложив под спины подушки, которые пахли пылью и мамиными духами — «Красная Москва». Наливка обжигала горло, но грела душу, и я разболталась про молодость: как отплясывала до утра под кассетник, как уговорила подругу сбежать с урока физики на речку, как мой первый кавалер чуть не утопил меня в лодке, пытаясь поцеловать, а я хохотала, пока он барахтался в воде.
— Да вы, Галина Петровна, были настоящей бедой для мужиков, — подколол Андрей, подливая мне ещё каплю наливки.
Его голос — низкий, с хрипотцой — был как музыка из старого магнитофона, от которой мурашки бежали по спине.
— Ох, Андрей, не начинай, — театрально закатила я глаза. — Это было сто лет назад. Теперь я просто бабка, которая печёт пирожки, вяжет носки и ворчит на всех подряд.
— Ну уж нет, — возразил он, наклоняясь ближе, так что я уловила запах его одеколона, хвойный, как сосновый бор после дождя. — Вы до сих пор беда. Посмотрите на себя. Смеётесь как девчонка. А фигурка... — Он осёкся, ухмыльнулся. — Скажем, любая молодуха позавидует.
Я фыркнула, но щёки запылали, будто я снова на танцах в клубе, а не на даче с зятем. Моя рука сама легла ему на плечо — твёрдое, горячее, будто он весь день не двери чинил, а штангу тягал.
Андрей замер, глядя на меня тёмными глазами, в которых отражались языки пламени. Сердце стучало, как старый будильник, и я поняла, что сейчас либо отступлю, либо шагну в пропасть.
— Галина Петровна, — начал он, но я перебила почти шёпотом:
— Тише, Андрюша! Гроза снаружи, а мы тут греемся. Он улыбнулся медленно, как кот, который знает, что добыча никуда не денется.
А потом наклонился и поцеловал меня.
Не как в кино, где музыка, крупный план и женщина обязательно роняет бокал. Стакан я удержала. Только наливка плеснула на пальцы. Поцелуй получился коротким, неловким и от этого ещё более настоящим. Андрей отстранился первым, посмотрел на меня так, словно ждал, что я сейчас превращу всё в шутку.
Я могла. Это я умела лучше всего.
Сказать, что он перепутал меня с подушкой. Рассмеяться, дать ему по лбу, обозвать пьяным дураком. А утром оба сделали бы вид, что гроза, наливка и старый диван нам всё привиделись.
Вместо этого я зачем-то коснулась губ и прошептала:
— Вот теперь действительно тише надо.
Андрей поднялся так резко, что задел коленом табурет. Стакан упал на ковёр, но не разбился.
— Чёрт, — сказал он.
— Не ругайся. Внуки услышат.
Шутка вышла глупая. Внуков здесь не было.
Андрей принёс с кухни тряпку, присел, стал вытирать тёмное пятно. Тёр так усердно, будто от этого зависела его жизнь.
— Этого не должно было быть, — произнёс он, не глядя на меня.
Мне стало обидно. Вот ведь женская дурость: секунду назад сама понимала, какую беду мы натворили, а услышав от мужчины, что этого не должно было быть, почувствовала себя старой кошёлкой, к которой он наклонился по пьяни.
— Не переживай, Андрюша. Не обесчестила я тебя. Жить будешь.
— Галина Петровна, не надо.
— Что не надо? Мы взрослые люди. Поцеловались и поцеловались. В ЗАГС никто не побежит.
Он бросил тряпку в таз.
— Лариса завтра приедет.
— Я помню, кто твоя жена.
— А я, похоже, на минуту забыл.
По крыше ударило так, что мы оба вздрогнули. Где-то снаружи протяжно заскрежетало железо. Андрей схватил фонарь и выбежал на крыльцо. Я осталась сидеть перед печкой, разом протрезвевшая, с липкими от наливки пальцами.
Через несколько минут он вернулся промокший.
— Лист на сарае сорвало. Ночью туда лучше не лезть. Я постелю себе на кухне.
— Диван большой.
Он посмотрел на меня без злости, но так, что я сразу поняла: это уже не кокетство, а проверка. Если сейчас снова пошучу, хуже сделаю.
— Хорошо, — сказала я. — Спи на кухне.
Ночью я почти не сомкнула глаз. Дождь то ослабевал, то снова принимался колотить по крыше. На кухне скрипела раскладушка. Один раз Андрей прошёл к печке, подбросил поленьев и задержался у двери в комнату. Я лежала лицом к стене и притворялась спящей.
Утром гроза ушла, но небо осталось низким, серым. Двор залило. Вода стояла между грядками, а дорожка к калитке превратилась в коричневую кашу.
Я поднялась раньше Андрея, убрала стаканы, вылила остатки наливки в раковину и поставила чайник. Хотелось занять руки чем-нибудь привычным. Я нарезала хлеб, достала сыр, нашла в холодильнике яйца. Всё выглядело так, будто нас двоих можно было оставить на ночь и ничего дурного не случилось.
Андрей вошёл небритый, с красными глазами.
— Доброе утро.
— Добрым оно будет, если ты починишь сарай до приезда гостей.
— Я Ларисе скажу.
Нож остановился на середине буханки.
— Что скажешь?
— Что было.
— Ты в своём уме? Один дурацкий поцелуй, и ты готов разнести семью.
— Не поцелуй разнесёт.
— А что? Твоя честность? Очень удобно. Натворил, рассказал, совесть чистая. А остальные пусть разбираются.
Он налил себе воды из кувшина.
— Вы предлагаете скрыть?
— Я предлагаю сначала подумать. Сегодня должны приехать дети, моя сестра с мужем, Корнеевы. Мы неделю всё готовили.
— Значит, посидим за столом, вы будете разливать компот, я жарить мясо, а Лариса между нами ходить?
— Не передёргивай.
— Я не смогу.
— Сможешь. Вон сарай вчера починил, хотя дверь держалась на честном слове. И это переживёшь.
Андрей поставил стакан в мойку и вышел. Через окно я увидела, как он тащит лестницу к сараю. Рубашка прилипла у него к спине. Вчера мне эта спина казалась привлекательной. Теперь хотелось набросить на неё старую фуфайку, чтобы не видеть.
В половине девятого у калитки просигналила машина.
Я решила, что это соседи, но во двор уже вбежал девятилетний Мишка в резиновых сапогах.
— Бабушка! У вас тут океан!
За ним показалась шестилетняя Соня в жёлтом дождевике, а потом Лариса. Она держала пакеты и сердито оглядывала лужи.
— Андрей! Помоги, пожалуйста! Я чуть бампер не оставила у поворота.
Она приехала на три часа раньше.
Я застыла с полотенцем в руках. Лариса вошла, чмокнула меня в щёку и сразу поморщилась.
— У вас печкой натоплено или вы тут всю ночь коптили?
— Электричества не было, — ответила я.
— А папа где? — спросил Мишка.
— На сарае, — сказала я. — Дедовские гвозди побеждает.
Лариса рассмеялась, стянула мокрую куртку и принялась распоряжаться:
— Мам, поставь детям кашу. Я разгружусь. Мы раньше выехали, потому что у нас лифт отключили, Миша ныл, Соня разбудила весь подъезд. Решила, что лучше здесь под ногами будут мешаться.
Она говорила быстро, привычно. Андрей спустился с лестницы и пошёл к машине. Возле Ларисы он остановился, будто хотел обнять, но она уже сунула ему в руки пакет.
— Там мясо. Только не урони. Я хорошее купила, не твоё жилистое.
Он взял пакет.
— Лар, нам поговорить надо.
Она посмотрела на него, потом на меня.
— Что случилось?
— Не сейчас, — вмешалась я. — Дети голодные, во дворе болото. Сначала разберёмся.
Андрей сжал губы.
— Потом, — сказал он.
Мне показалось, что Лариса ничего не заметила. Она отправилась к машине, крикнув Мишке, чтобы не лез в бочку с дождевой водой. Но через несколько минут, когда мы остались на кухне вдвоём, дочь тихо спросила:
— Вы поссорились?
— Кто?
— Ты и Андрей.
— С чего нам ссориться?
— Он на тебя не смотрит.
— Сарай человеку на голову падает, а ты наблюдения устраиваешь.
Лариса вынула из сумки контейнеры с салатами и начала расставлять их в холодильнике. Один не помещался. Она переставила банки, снова попробовала, потом закрыла дверцу.
— Мам, я его пятнадцать лет знаю. Когда Андрей злится, он молчит. Когда виноват, начинает чинить всё подряд.
Снаружи раздался удар молотка.
— Вот, — сказала Лариса. — Уже крышу добивает. Что произошло?
— Ничего.
Это слово я произнесла слишком быстро.
Дочь посмотрела на меня внимательнее, но продолжать не стала. Позвала Соню мыть руки, Мишку отправила переодевать носки. Дом наполнился детскими голосами, хлопаньем дверей, запахом каши и мокрой одежды. Я почти убедила себя, что жизнь вернулась на привычные рельсы.
К десяти позвонила сестра. На дороге у моста поставили ограждение: ручей поднялся, вода размыла обочину. Их развернули.
— И Корнеевым скажи, чтобы не ехали, — велела я. — Посидим своим кругом.
Лариса услышала и нахмурилась.
— А мы как уедем?
— Подсохнет. К вечеру откроют.
Андрей вошёл в дом, бросил на пол мокрые перчатки.
— Не откроют. Я до поворота дошёл. Там кусок дороги просел. Пока техника не придёт, только пешком.
— Прекрасно, — сказала Лариса. — Значит, ночуем.
Мы с Андреем одновременно посмотрели друг на друга.
Вот тогда она всё поняла. Не что именно случилось, конечно, но что дело серьёзнее утренней ссоры.
— Дети, идите на веранду, — сказала Лариса. — Миша, возьми сестре фломастеры.
— Они там высохли, — возразил он.
— Значит, нарисуете высохшими.
Когда дверь за ними закрылась, дочь села за стол.
— Говорите.
— Лар, давай сначала я, — начал Андрей.
— Нет, — перебила я. — Я скажу.
Он повернулся ко мне, но я уже поняла: если сейчас позволю ему взять всё на себя, то сделаю это не ради дочери. Ради себя. Чтобы потом говорить, что зять запутался, а я не успела оттолкнуть.
— Вчера мы выпили наливки, — сказала я. — Разговорились. Начали дурачиться. Андрей меня поцеловал.
Лариса не шелохнулась.
— Один раз, — добавила я.
— Ты его остановила?
Я открыла рот.
Андрей ответил за меня:
— Нет.
На кухне закипел чайник и щёлкнул кнопкой. Лариса встала, выключила его из розетки, хотя он уже отключился сам.
— Понятно.
— Ларочка, это длилось секунду.
— Я не спрашиваю, сколько длилось.
— Мы оба сразу поняли, что натворили, — сказал Андрей.
— Поэтому мама пять минут назад сказала мне, что ничего не произошло?
Он отвёл глаза.
Лариса взяла полотенце и медленно вытерла со стола капли, хотя стол был почти сухой.
— Кто начал?
— Какая разница? — спросила я.
— Мне есть разница.
— Я положила руку ему на плечо. Он наговорил мне комплиментов. Потом поцеловал.
— А ты?
— Я не оттолкнула.
Дочь кивнула, будто получила ответ на бытовой вопрос: сколько соли положили в суп.
— И вы решили молчать.
— Я решила, — сказала я. — Андрей хотел рассказать.
— Как благородно с его стороны.
Он сел напротив неё.
— Я не буду оправдываться.
— Тогда не надо.
— Но нам всё равно придётся поговорить.
— Придётся. Только не при детях и не сейчас.
— Ларочка, — начала я, — ты не делай резких движений. Андрей хороший муж, отец. Мы оступились.
Она повернулась ко мне.
— Мам, перестань его продавать. Я знаю, какой он отец. И какой муж, я тоже как-нибудь сама разберусь.
Слова были произнесены спокойно, но я впервые почувствовала, что передо мной не моя девочка, которую можно накормить, обнять и уговорить не сердиться. Передо мной сидела взрослая женщина, у которой я без спроса забрала право самой решать, что для неё важно.
— Я не хотела разрушать вашу семью, — сказала я.
— А чего ты хотела?
Ответа у меня не нашлось. Не могла же я сказать: хотела на минуту перестать быть вдовой Галиной Петровной, матерью и бабушкой. Хотела, чтобы мужчина посмотрел на меня не как на женщину, которая умеет вкусно жарить котлеты и сидеть с детьми.
Лариса ждала.
— Мне понравилось, что он со мной заигрывает, — наконец признала я. — Понравилось почувствовать себя молодой. Вот и всё.
— Не молодой, мам. Желанной. Это не одно и то же.
Андрей потёр ладонью лицо.
— А мне понравилось, что мной восхищаются. Дома мы в основном обсуждаем кружки, деньги, уроки и сломанный кран. Я не жалуюсь. Просто говорю, как есть.
Лариса посмотрела на него.
— Я тоже дома обсуждаю кружки, деньги и уроки. Только почему-то не целую твоего отца.
— Я виноват.
— Не спорю.
С веранды донёсся Сонин плач. Мы вскочили все трое. Оказалось, Мишка нарисовал на её листе чёрного таракана, и Соня решила, что рисунок испорчен навсегда.
Лариса присела перед дочерью, разгладила смятую бумагу и предложила превратить таракана в жука на цветке. Голос у неё был обычный, терпеливый. Андрей стоял в дверях, не зная, куда деть руки.
Через полчаса дети уже бегали по двору. Мы разошлись по углам. Лариса разбирала сумки, Андрей снова полез на сарай, а я принялась месить тесто, хотя пироги теперь были никому не нужны.
Первым тревогу поднял Мишка.
— Пап! Там земля булькает!
За домом, возле старой яблони, вода шла не по канаве, а прямо к стене. Цветочная клумба, которую я несколько лет поднимала привезённым грунтом, превратилась в плотину. Вода накопилась выше фундамента и просачивалась под веранду.
Андрей спрыгнул с лестницы.
— Где лопаты?
— В сарае.
Он распахнул дверь, но путь преграждала упавшая с крыши железная полоса.
— Детей в дом, быстро!
Лариса увела их. Мы с Андреем оттащили железо, достали две лопаты. Вода прибывала на глазах. Из-под веранды донёсся глухой треск.
— Это балка? — спросила я.
— Не знаю. Надо отвести воду.
— Там раньше канава шла к малине, — сказала я. — Папа её копал.
— Где?
Я показала на клумбу.
Андрей уставился на меня.
— Вы её засыпали?
— Цветы там плохо росли. Я не знала, что она нужна.
— Галина Петровна, берите детей и уходите к дороге.
— К какой дороге? Она закрыта.
— Тогда к соседям на возвышение.
Лариса уже стояла на крыльце в резиновых сапогах.
— Что делать?
— Вы с детьми уходите к Степанычам, — сказал Андрей. — Я вскрою канаву.
— Один ты не успеешь.
Она схватила вторую лопату.
— Лар, не надо.
— Не начинай командовать. Показывай, откуда копать.
Я отвела детей к соседу через два участка. Мишка упирался, требовал остаться и помогать, Соня плакала из-за оставленного рисунка. Степаныч впустил их, дал Мишке старую шашку и пообещал следить, чтобы сестра не трогала лезвие. Я вернулась.
Андрей и Лариса уже разрушили половину моей клумбы. Георгины валялись в грязи. Вода нашла узкую щель и хлынула к малине, но проход был недостаточным.
— Ниже копай! — крикнул Андрей.
— Я и копаю!
— Ты режешь сверху!
— Не ори на меня!
Он выхватил у неё лопату. Лариса толкнула его в плечо.
— Я сказала, не ори!
В другое время я вмешалась бы, велела прекратить, напомнила про детей и семейное уважение. Теперь промолчала. Взяла тяпку и полезла в самую грязь, туда, где под слоем земли должен был лежать старый водоотвод.
Я помнила, как покойный муж ворчал, когда я просила расширить клумбу. «Галя, не трогай канаву, она не для красоты». Я тогда ответила, что он вечно превращает дачу в инженерное сооружение. После его смерти засыпала углубление окончательно.
Тяпка ударилась о бетонный край.
— Здесь! — закричала я. — Тут лоток!
Андрей принялся разгребать землю руками. Лариса принесла лом из сарая. Мы работали молча. Грязь летела в лица, вода залила сапоги. Андрей несколько раз повторил, чтобы я отошла, но я не послушалась. Клумба была моя, и засыпала её я.
Когда лом пробил плотный ком глины, поток рванул так резко, что Андрей едва удержался на ногах. Вода пошла по старому бетонному желобу, огибая дом. Уровень у фундамента начал снижаться.
Мы стояли посреди раскуроченной клумбы, мокрые, чумазые, тяжело дышали. Лариса вытерла щёку рукавом, размазав грязь.
— Под веранду всё равно надо лезть, — сказал Андрей. — Посмотреть опоры.
— Полезешь, когда вода уйдёт, — ответила она.
— Я сейчас.
— Я сказала, потом. Если там грунт поплыл, тебя придавит.
Он хотел возразить, но кивнул.
Они всё ещё понимали друг друга с полуслова. От этого мне стало ещё хуже. Я вклинилась не в развалившийся брак. Не в пустое место. Я сунулась между двумя уставшими людьми, которые давно перестали замечать хорошее, но продолжали вместе держать дом, детей и друг друга.
Мы переодевались по очереди. Я отдала Ларисе свой старый халат, Андрей натянул дедовы тренировочные штаны с пузырями на коленях. Выглядел он нелепо, но никто не улыбнулся.
Детей забрали от Степаныча. Мишка требовал показать ему разрушенную клумбу, Соня нашла рисунок и сразу успокоилась. Я накормила их супом. Лариса почти не ела.
После обеда приехали дорожники. Сказали, что проезд откроют не раньше следующего утра. От этой новости дом стал ещё теснее.
Лариса уложила Соню в спальне. Мишке разрешили читать на веранде. Потом она позвала нас с Андреем на кухню.
— Сегодня мы никуда не уедем, — сказала она. — Поэтому договариваемся. При детях ничего не обсуждаем. Андрей спит в сарае.
— Там сыро, — автоматически возразила я.
— Мам, я не спрашиваю, сыро ли там.
— Я могу на кухне, — сказал Андрей.
— Нет. Я не хочу ночью слышать, как ты ходишь по дому.
Он молча кивнул.
— Завтра мы уедем. Ты останешься здесь, пока не найдёшь, где жить.
— Лариса, не руби с плеча, — сказала я. — Из-за одного поцелуя выгонять мужа из дома?
Она закрыла глаза, потом посмотрела на меня.
— Ты правда сейчас торгуешься за размер моего унижения?
— Я хочу, чтобы вы не разрушили пятнадцать лет.
— Не мы, мам. Я ничего вчера не делала.
— Но дети…
— Вот именно поэтому я не устраиваю истерику и не бросаю его вещи в лужу. Он их отец. Я не запрещаю ему видеть детей. Я просто не хочу пока жить с ним в одной квартире.
Андрей опёрся ладонями о стол.
— Я согласен.
Я повернулась к нему.
— А ты чего так легко соглашаешься?
— Потому что она имеет право.
— Право! Все теперь правильные стали. А семью кто сохранять будет?
— Не вы, — сказала Лариса. — Пожалуйста, хотя бы это не берите на себя.
Мне стало жарко, хотя печь давно прогорела.
— Значит, меня назначили главным чудовищем?
— Я никого не назначаю. Андрей ответит за себя. Ты за себя.
— И как я должна ответить?
— Пока никак. Не звонить детям отдельно от меня. Не просить их что-нибудь от меня скрыть. Не уговаривать Андрея дарить мне цветы и вести в ресторан. Не рассказывать тёте Вале, что мы поссорились из-за ерунды.
— Я бы не стала втягивать детей.
Лариса ничего не сказала, но я вспомнила, как зимой просила Мишку не говорить матери, что разрешила ему пропустить тренировку. «Мама у вас строгая, а бабушка добрая», — подмигнула тогда я. Мне это казалось безобидным.
— Хорошо, — произнесла я. — Не буду.
Андрей поднял голову.
— Лар, я не стану давить. Но хотел бы, чтобы мы сходили к семейному психологу.
— Не сейчас.
— Когда будешь готова.
— Может, я не буду готова.
Он побледнел, но не стал спорить.
— Тогда я приму.
Лариса встала.
— И ещё. За одним столом нас пока больше не будет. Не надо устраивать дни рождения, чтобы мы случайно встретились и помирились под салат.
— Я поняла.
Вечером дождь снова начался, но слабый. Андрей проверил веранду, подставил временные опоры и ушёл в сарай. Лариса легла с детьми в спальне. Мне достался диван перед печкой.
Я лежала на том же месте, где вчера чувствовала себя героиней старого фильма. Теперь ковёр пах не мамиными духами, а пролитой наливкой и мокрыми носками.
За стеной Мишка спросил:
— Мам, а папа почему в сарае?
Лариса помолчала.
— Потому что сегодня там надо проверить крышу.
— Всю ночь?
— Всю ночь.
Мне хотелось войти и сказать, что это я виновата, что папа хороший, что взрослые иногда делают глупости. Но я осталась на диване. Лариса просила не вмешиваться, и впервые я услышала не упрёк капризной дочери, а границу, которую нельзя переступать даже с пирогами в руках и добрыми намерениями.
Утром дорогу открыли для легковых машин. Андрей вынес сумки и поставил их в багажник. Соня обняла его, Мишка спросил, приедет ли папа вечером.
— Не сегодня, — ответил Андрей. — Но я тебе позвоню.
— А завтра?
— Завтра точно.
Лариса села за руль. Я подошла к машине.
— Можно я с вами?
— Нет, мам. Тебя Степаныч довезёт до автобуса. Мне нужно побыть с детьми одной.
— Хорошо.
Она закрыла дверь, потом снова опустила стекло.
— Позвони, когда доберёшься.
Я кивнула.
Андрей стоял у калитки, засунув руки в карманы. Когда машина скрылась за поворотом, он сказал:
— Простите.
— Не мне это говорить.
— И вам тоже. Я воспользовался тем, что вы ко мне хорошо относитесь.
— Не изображай, будто я была под гипнозом. Мне пятьдесят семь, а не семнадцать.
— Что теперь делать?
Раньше я немедленно дала бы совет. Позвони, купи цветы, напиши сообщение, забери детей из школы, покажи Ларисе, какой ты замечательный. Я уже видела, как можно устроить случайную встречу, привлечь сестру, приготовить любимую дочерью рыбу.
Но именно это Лариса запретила.
— Сам решай, — сказала я. — Я между вами больше не полезу. И не звони мне обсуждать её настроение. Не спрашивай, что она сказала и есть ли у тебя шанс.
Андрей поморщился.
— Жёстко.
— Зато понятно.
Я собрала свою сумку и пошла к Степанычу.
Первые две недели Лариса не звонила. Я отправила одно сообщение: «Я дома. Если понадоблюсь, скажи». Она ответила коротко: «Хорошо».
Сестре я сказала, что застолье отменилось из-за размытой дороги. Это было правдой, только не всей. Андрей жил на даче, ездил оттуда на работу и забирал детей по выходным. Мне не звонил. Однажды прислал фотографию укреплённой веранды. Я написала: «Нормально», — и удалила снимок, чтобы не разглядывать его руки, как последняя дура.
С дачи пришлось вывезти часть мебели. Степаныч сообщил, что одна опора всё-таки просела, но Андрей заменил её. Георгины, по его словам, не выжили. Я не расстроилась.
Труднее всего оказались воскресенья. Обычно Лариса привозила детей утром. Соня доставала коробку с бусинами, Мишка требовал блинов, а вечером я жаловалась, что они разнесли квартиру. Теперь в комнатах было чисто. На холодильнике висел Сонин рисунок с чёрным жуком, которого она всё-таки превратила в цветок. Я сняла его не потому, что хотела выбросить, а потому что каждый раз тянулась к телефону.
На третьей неделе позвонила Лариса.
— Ты дома?
— Дома.
— Я могу приехать на полчаса.
Она пришла одна. Не сняла куртку, только расстегнула молнию. Я поставила чайник, но она отказалась.
— Андрей снял комнату рядом с работой, — сказала дочь. — С дачи далеко ездить.
— Я знаю только про комнату. Больше мы ничего не решили. Он предложил психолога. Я согласилась сходить один раз.
Я удержалась от улыбки.
— Хорошо.
— Это не значит, что мы помиримся.
— Я понимаю.
— И не надо говорить детям, что папа скоро вернётся.
— Не буду.
Лариса прошла к окну. На подоконнике стояла рассада базилика, вытянувшаяся от недостатка света. Дочь отщипнула сухой лист.
— Я много раз замечала, как ты с ним кокетничаешь, — сказала она. — Раньше мне было даже смешно. Ты со всеми такая.
— Не со всеми.
— Тем более.
— Я не собиралась уводить у тебя мужа.
— Я знаю. От этого не легче. Иногда человеку не обязательно хотеть забрать чужое. Достаточно решить, что ему можно немного попользоваться.
Я опустилась на стул.
— Ты права.
Произнести это оказалось проще, чем я ожидала. Наверное, потому, что впервые за эти недели я сказала дочери не то, что должно было её успокоить, а то, что действительно думала.
Лариса посмотрела на часы.
— Мне пора.
— Можно спросить про детей?
— Можно.
— Как они?
— Нормально. Миша врёт, что делает уроки у Андрея. Соня требует завести хомяка. Всё как обычно.
Она застегнула куртку.
— В следующий четверг у меня инвентаризация. Я не успеваю забрать Соню из садика и отвезти к стоматологу. Андрей работает допоздна.
Я не сразу поняла, что она предлагает.
— Я могу забрать.
— Приём в пять. Потом привезёшь её домой. К семи, не позже.
— Привезу.
— И никаких сладостей после врача.
— Конечно.
Лариса взялась за ручку двери.
— Мам, это не значит, что всё прошло.
— Я знаю.
— Я пока не могу оставить у тебя обоих на выходные.
— Не оставляй.
Она кивнула и ушла.
В четверг я пришла к садику без пирогов и на десять минут раньше.
