Над дочерью в школе издевались месяцами. Когда отец вернулся из командировки и увидел её побритую голову — он надел форму и пошёл в школу. То, что произошло дальше, не ожидал никто.
Антон Валерьевич Громов вернулся домой в среду утром.
Восемь месяцев командировки. Не война — но и не санаторий. Связь была редкой, короткой, через помехи. Он звонил домой раз в неделю, иногда реже. Жена Светлана отвечала ровным голосом, говорила, что всё хорошо, что Маша растёт, что в школе нормально.
Он верил.
Не потому что был наивным. Просто у него не было выбора — верить или нет, он всё равно ничего не мог сделать оттуда.
Поезд пришёл в шесть утра. Он взял такси, попросил водителя не разговаривать — устал. Смотрел в окно на просыпающийся город, на мокрые улицы, на первые огни в окнах. Думал о том, как сейчас откроет дверь, как Маша выбежит в коридор — она всегда выбегала, с детства, заслышав его шаги ещё на лестнице.
Дверь открыла Светлана.
Одна.
— Маша спит ещё, — сказала она быстро, не глядя в глаза.
Антон шагнул в прихожую, поставил сумку. Обнял жену. Почувствовал, что она стоит как-то неправильно — напряжённо, как человек, который держит что-то внутри и боится, что не удержит.
— Свет, — сказал он тихо. — Что случилось?
— Ничего. Иди умойся, я чай поставлю.
Он умылся. Выпил чай. Светлана говорила о каких-то бытовых вещах — кран на кухне, машина, соседи. Антон слушал и ждал.
Потом из комнаты вышла Маша.
Антон увидел её — и не сразу понял, что именно изменилось. Секунду смотрел на дочь, и внутри что-то медленно, тяжело опускалось на дно.
Маша была лысой.
Не коротко стриженой — именно лысой. Голова побрита наголо, и на макушке, почти у темени, жёлтым пятном расплылся синяк, уже старый, на сходе.
— Папа, — сказала она и улыбнулась.
Но улыбка была не та. Не та, которую он помнил.
Маше было двенадцать лет.
Когда Антон уехал в командировку, она была обычным ребёнком — шумным, смешливым, с длинной тёмной косой до лопаток, которую она заплетала сама и очень этим гордилась. В школе у неё были подруги, она ходила на рисование, приносила нормальные оценки.
Светлана рассказывала всё это ночью, когда Маша уснула. Говорила тихо, глядя в стол, иногда останавливаясь посередине фразы.
Всё началось в октябре. Новая девочка в классе — Вика, дочь какого-то местного чиновника — решила, что Маша ей не нравится. Причины не было никакой, или она была такой мелкой, что Светлана так и не смогла её понять. Просто выбрала — и начала.
Сначала слова. Маша приходила домой и молчала за ужином, а на вопросы отвечала «всё нормально». Потом — в раздевалке вылили шампунь на сумку. Потом порвали тетрадь с рисунками, которые Маша делала для конкурса. Потом в один день несколько одноклассников, вместе с Викой, загнали её в угол на перемене и отрезали косу — прямо в школе, ножницами из пенала.
Маша пришла домой с половиной косы и ничего не сказала.
Светлана увидела сама — вечером, когда помогала расчёсывать волосы.
— Почему ты не сказала мне сразу? — спросила она.
— Потому что ты всё равно ничего не можешь сделать, — ответила Маша. Тихо, без злобы, как говорят люди, которые уже давно так думают.
Светлана пошла в школу. Поговорила с классным руководителем — молодой женщиной, которая слушала внимательно, кивала и сказала, что разберётся. Разобралась тем, что провела «беседу с классом». После беседы стало хуже.
Тогда Маша сама попросила побрить голову.
— Зачем? — не поняла Светлана.
— Чтобы нечего было резать.
Светлана три дня уговаривала её не делать этого. На четвёртый день Маша пришла из школы с тем самым синяком у темени — кто-то из мальчиков в компании Вики дал ей по голове учебником в коридоре. Светлана взяла машинку и побрила дочь сама. Плакала при этом. Маша не плакала.
Именно с этой головой Маша вышла к отцу в то утро.
Антон слушал жену и не перебивал.
Потом долго сидел молча.
Светлана смотрела на него и ждала — скандала, звонков, немедленных действий. Она знала мужа: он был человеком действия, и иногда это пугало.
— Ты почему мне не сказала? — наконец произнёс он.
— Ты был в командировке. Что ты мог сделать?
— Ничего, — согласился он. — Но я бы знал.
Он встал. Прошёл к окну, постоял, глядя во двор. Потом обернулся:
— Как зовут классного руководителя?
— Ирина Сергеевна.
— Директор?
— Павел Михайлович Зернов.
— Отец этой Вики — он кто?
— Заместитель главы районной администрации, — сказала Светлана и добавила тихо: — Антон, не надо ничего...
— Я просто спросил, — перебил он спокойно. — Иди спать. Ты не спала.
Утром он достал форму.
Светлана увидела это и остановилась в дверях.
— Антон.
— Всё нормально, — сказал он, не оборачиваясь.
— Ты идёшь в школу в форме?
— Да.
— Зачем?
Он застегнул последнюю пуговицу, повернулся к ней:
— Потому что я отец. И потому что у меня есть право прийти в школу, где обижают моего ребёнка, в том виде, в каком я считаю нужным.
Светлана хотела сказать что-то ещё, но он уже надевал ботинки.
Маша стояла в коридоре — в пижаме, с лысой головой, маленькая — и смотрела на него.
— Папа, не надо, — сказала она. — Будет только хуже.
Антон присел перед ней на корточки. Посмотрел в глаза.
— Маш, — сказал он тихо. — Тебя восемь месяцев обижали. Ты терпела. Мама ходила — не помогло. Теперь моя очередь. Я не буду кричать и драться. Обещаю. Просто дай мне попробовать.
Маша смотрела на него долго.
Потом кивнула.
В школу он вошёл в восемь сорок пять — за пятнадцать минут до начала уроков.
Форма была при всём — с погонами, с наградами. Восемь месяцев командировки и до неё ещё двенадцать лет службы оставили на кителе достаточно, чтобы было видно: человек не просто так носит эти звёзды.
Охранник на входе выпрямился автоматически.
— Мне к директору, — сказал Антон.
Он не записывался. Не звонил заранее. Просто пришёл и сел на стул у кабинета директора — прямо, спокойно, с папкой на коленях, в которой лежали распечатанные фотографии. Маша сфотографировала синяк тогда же вечером — сама, не говоря матери. Светлана нашла фотографии случайно, в телефоне. Антон взял их с собой.
Секретарь смотрела на него круглыми глазами.
— У вас есть запись?
— Нет, — сказал Антон. — Но я подожду.
Директор — Павел Михайлович Зернов, пятидесяти двух лет, с усталым лицом человека, привыкшего сглаживать углы, — вышел из кабинета через десять минут. Увидел Антона. Увидел форму. Увидел погоны.
Выражение его лица изменилось.
— Антон Валерьевич? — сказал директор, и по тому, как он произнёс имя, Антон понял: его тут ждали. — Проходите. Я как раз собирался вам звонить.
В кабинете пахло пылью и растворимым кофе. Зернов сел не за стол, а сбоку, на стул для посетителей, как будто хотел показать, что разговор неофициальный. Антон положил папку на колени и не стал её открывать.
— Я понимаю, вы по поводу следующей пятницы, — сказал Зернов. — Но, поверьте, от школы тут уже мало что зависит. Материал ушёл в отдел, инспектор его отработала. Мы обязаны провести совет профилактики, это не наша прихоть.
Антон молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы это не выглядело растерянностью.
— Продолжайте.
— Второе апреля, — Зернов вздохнул и потянул к себе тонкую папку со стола. — Перемена после третьего урока, лестница между вторым и третьим этажом. Ваша дочь толкнула Викторию Лапину. Девочка упала, закрытый перелом левого предплечья, гипс. Заявление от отца, Сергея Игоревича. Возраст у Маши, конечно, не тот, чтобы говорить об ответственности, но комиссия по делам несовершеннолетних материал рассматривать будет. И у нас — свой порядок, внутришкольный.
Он говорил это осторожно, поглядывая на погоны.
Антон смотрел на папку с распечатанными фотографиями у себя на коленях. Синяк на голове дочери. Жёлтый, старый, на сходе.
— Хорошо, — сказал он. — Теперь покажите мне обращения по моей дочери. Все, что были.
— Было одно, — Зернов чуть замялся. — Пятнадцатого ноября, от вашей супруги. Двадцать первого она его забрала. Написала, что вопрос урегулирован в личном порядке.
— Забрала.
— Да. Вы, вероятно, в курсе.
— Копию, пожалуйста. И заявления, и отзыва.
Директор поднялся, прошёл за стол, но за папку не взялся.
— Антон Валерьевич, давайте по-человечески. Я двадцать лет в этой школе. Вы приехали, увидели ребёнка, я всё понимаю. Но вы пришли в форме, с наградами, в приёмную, при секретаре, при охране. Через сорок минут об этом будет знать вся администрация района. Вы себе не помогли.
— Я не помощи пришёл просить, — сказал Антон. — Копии я получу так или иначе. Лучше здесь.
Он вышел из школы в девять двадцать пять, с двумя листами в той же папке, поверх фотографий, которые так и не показал.
Светлана мыла посуду, когда он вошёл. По спине жены он понял, что она слышала, как повернулся ключ, и не обернулась специально.
— Второе апреля, — сказал он.
Тарелка стукнула о дно раковины.
— Я собиралась сказать.
— Восемь месяцев собиралась?
Она вытерла руки полотенцем, медленно, каждый палец отдельно.
— В ноябре я написала заявление. На имя директора, по всей форме, с датами, со всем. А через три дня ко мне на работу пришёл Лапин. Сам. Не позвонил, не вызвал — приехал в школу искусств, поднялся в бухгалтерию, сел напротив и разговаривал двадцать минут очень вежливо.
— О чём.
— О том, что дети всегда конфликтуют. О том, что он поговорит с Викой, и всё прекратится. И между делом — что в районе идёт оптимизация учреждений культуры и по нашей школе искусств вопрос ещё не решён. У меня там ставка, Антон. Единственная бухгалтерская ставка. Я одна, ты за тридевять земель, ипотека, Машины кружки. Я посидела вечер и пошла забирать заявление.
— И что, прекратилось?
— Две недели, — сказала она. — Ровно две недели её никто не трогал. Я даже поверила.
Она села к столу, но не напротив него, а с торца, боком.
— А потом стало хуже, чем было. Потому что теперь они знали, что я приходила и ушла ни с чем. Что мать сходила и сдулась.
Антон стоял у окна. Во дворе дворник сгребал мокрый прошлогодний лист, и звук лопаты по асфальту был единственным звуком в квартире.
— Почему ты мне не сказала?
— А ты бы что? — она подняла на него глаза, и в них было не раскаяние, а злость, которую она копила всю зиму. — Ты бы там сидел и грыз себя. Толку. Я считала дни до апреля, Антон. Я думала: он приедет, и всё как-то само.
— Само не бывает.
— Я знаю.
Маша стояла в дверях кухни. Сколько она там простояла, никто не заметил.
— Мам, — сказала она спокойно, — не оправдывайся. Я сама попросила ничего не писать после Нового года.
Антон сел за стол и показал дочери на стул рядом.
— Расскажи мне про второе апреля. Как было на самом деле.
Маша села, положила руки на колени. Голова у неё уже начала обрастать тёмным пухом, и от этого она казалась ещё меньше.
— Она шла по лестнице с телефоном. Смотрела вниз, в экран.
— Она тебе что-то сделала в тот момент?
— В тот момент нет, — сказала Маша. — Она сделала до этого. Много раз.
— Ты её толкнула специально?
Дочь помолчала. Потом кивнула.
— Я ждала её у окна на площадке. С третьего урока. Я знала, что она пойдёт там.
Светлана закрыла лицо руками, коротко, на секунду, и сразу убрала.
— Она сломала руку, — сказал Антон.
— Срастётся, — ответила Маша. — У меня же зажило.
Он смотрел на дочь и видел то, чего боялся больше синяка. Двенадцать лет, ровный голос, никаких слёз. Она не жалела. Она посчитала.
— Принеси мне свой альбом, — сказал он.
Маша вздрогнула первый раз за весь разговор.
— Какой альбом?
— Тот, в котором ты больше не рисуешь.
Она принесла. Большой, с плотной бумагой, купленный ещё осенью для конкурса. Первые страницы были заполнены: лошади, дома, чей-то портрет карандашом. Потом шли вырванные корешки. А на последних листах, аккуратным школьным почерком, шёл список.
«14.10 — прозвище, весь день. 20.10 — сумка, шампунь. 7.11 — тетрадь с работами, порвали в столовой, Вика и Илья. 22.11 — плевали в куртку в раздевалке. 6.12 — Ирина Сергеевна сказала, что я сама провоцирую. 15.01 — коса. 3.02 — учебником по голове, Илья. 18.02 — сфотографировали в раздевалке. 2.04 — я».
Последняя запись была подчёркнута дважды.
— Зачем ты это вела? — спросил Антон.
— Чтобы не забыть, — сказала Маша. — Мне никто не верил, и я стала думать, что я всё придумываю. А тут написано.
С Ириной Сергеевной он встретился на следующий день, в четыре, в пустом кабинете русского языка. Молодая, лет двадцати шести, с обкусанной ручкой в пальцах. Она села не за учительский стол, а за парту напротив него, и Антон отметил, что в школе, похоже, все взрослые садятся так, будто хотят сойти за своих.
— Я знала, что вы придёте, — сказала она.
— Шестое декабря. Вы сказали моей дочери, что она сама провоцирует.
Учительница покраснела пятнами, до шеи.
— Сказала. У меня тридцать один человек в классе, и мне надо, чтобы они дожили до конца урока. Я тогда просто не выдержала. Это стыдно, я знаю.
— Ещё что-нибудь стыдное у вас есть?
Она встала, открыла шкаф, достала из-под стопки тетрадей три листа.
— Служебные записки. Двадцать третье октября, восьмое ноября, шестнадцатое января. Я писала на имя Павла Михайловича. Про Лапину, про Мошкина, про то, что нужен психолог и разговор с родителями. Отдавала лично в руки.
Антон взял листы. Даты, подпись, текст. И ни на одном не было ни входящего номера, ни отметки о регистрации.
— Он их не регистрировал.
— Он сказал: «Ирина Сергеевна, вы второй год работаете, давайте без бумаг». — Она снова села. — У меня договор до конца учебного года. Каждый май его продлевают или не продлевают. Я взяла ипотеку в феврале.
— Значит, вы их отдали и успокоились.
— Я не успокоилась, — сказала она тихо. — Я просто ничего больше не сделала. Это разное, но выглядит одинаково, да.
Она помолчала и добавила то, ради чего, видимо, и согласилась встретиться:
— Антон Валерьевич, есть ещё одно. Двадцатого марта я забрала у вашей дочери из кармана ножницы. Обычные, канцелярские, с острыми концами. Она носила их с собой в школу каждый день. Я не написала об этом никуда. Она мне сказала: «Чтобы в следующий раз не только меня резали». Через две недели была лестница.
Антон вышел из школы и минут десять стоял у крыльца, глядя, как из дверей вытекают дети. Он приехал спасать ребёнка от чужих детей. Оказалось, надо успеть до того, как ребёнок доделает то, что начал.
В понедельник он был в приёмной районной администрации, в половине девятого, без формы, в пиджаке. Лапин принял его через сорок минут.
Крупный, спокойный мужчина лет сорока пяти, с хорошим рукопожатием.
— Слышал, вы приходили в школу при параде, — сказал он вместо приветствия. — Впечатляюще. Полшколы обсуждает.
— Ваша дочь резала волосы моей.
— Моя дочь ходит в гипсе, — Лапин сказал это без нажима, как факт. — Ей больно спать. Она левша, если вам интересно. Про волосы я услышал впервые в апреле, от следователя, а не от вас и не от школы.
— Вы услышали в ноябре. От моей жены. И поехали к ней на работу.
Лапин чуть откинулся в кресле.
— Я поехал к ней, чтобы решить вопрос без бумаг. Я не угрожал. Я сказал правду: оптимизация идёт, и решение по школе искусств не моё единоличное. Она сделала свой вывод сама.
— Удобно.
— Давайте по делу, Антон Валерьевич. — Он подвинул к себе ежедневник, будто разговор был плановым. — Предложение простое. Вы переводите девочку в другую школу до конца апреля. Я в пятницу говорю, что претензий не имею, материал уходит в архив, ни учёта, ни характеристик. Ваша жена спокойно доработает, вы уедете к себе в часть, и все живут дальше. Это лучшее, что можно сделать для обоих детей. Я это говорю не как чиновник, а как отец.
— А в личном деле у моей дочери что останется?
— Ничего. В этом и смысл.
— И в деле вашей — тоже ничего, — сказал Антон. — Восемь месяцев не останется нигде. Как будто их не было.
Лапин посмотрел на него внимательно, впервые с интересом.
— Вы понимаете, что если пойдёте по бумагам, то бумаги пойдут в обе стороны? Ваша Мария толкнула ребёнка на лестнице умышленно, с ожиданием, это в объяснениях свидетелей. Учёт в комиссии ей поставят, и снимать его будете год. И школа искусств от всего этого веселее не станет.
— Понимаю.
— Тогда думайте до пятницы.
Антон встал.
— Я подумал.
Дома он рассказал всё Светлане. Она слушала, стоя, с чайником в руке, и не поставила его, даже когда вода закипела.
— Ты отказался, — сказала она.
— Да.
— Ты отказался за меня, Антон. Не за себя. Тебе-то что, ты человек государственный, тебя из части не выгонят. Меня сократят летом, и мы сядем на твоё довольствие с ипотекой.
— Знаю.
— Ничего ты не знаешь! — она всё-таки поставила чайник, слишком резко. — Ты приехал шесть дней назад. Шесть. И уже герой, уже воюешь. А я тут была восемь месяцев одна и каждое утро отправляла её туда, потому что больше некуда, и каждый вечер смотрела, в чём она вернулась.
— Это моя часть вины, — сказал он. — Меня не было. Я её не отработаю, я могу только сейчас не уйти в сторону.
— А что будет с ней, если ты не выиграешь? Ты об этом подумал? Ей потом в этом классе сидеть.
— Она носила ножницы в кармане, Света.
Светлана села на табурет.
Он рассказал ей и про ножницы, и про двадцатое марта. Она слушала, глядя в пол, и когда он закончил, спросила совсем другим голосом:
— В пятницу мне во сколько быть?
Совет профилактики собрали в кабинете директора в половине четвёртого. Стол буквой «Т», графин, стопка бумаг. Зернов во главе, рядом социальный педагог Валентина Петровна, Ирина Сергеевна с краю, инспектор по делам несовершеннолетних, старший лейтенант Гаврилова, с папкой. Напротив — Лапин с Викой. Девочка оказалась обычной, худой, в очках, с розовым гипсом, разрисованным маркерами. Она смотрела в стол.
Антон пришёл в сером свитере и джинсах.
Зернов посмотрел на него дважды, будто проверяя, не ошибся ли.
— Начнём, — сказал директор. — Рассматривается поведение обучающейся седьмого «Б» Громовой Марии.
— Разрешите, — сказал Антон.
Он говорил недолго, стоя.
— Второго апреля моя дочь на лестнице умышленно толкнула Викторию Лапину. Она ждала её на площадке. Она это признаёт, и я это признаю. Девочка получила перелом. Мы приносим извинения и оплатим лечение и восстановление, если понадобится. Никаких «она сама упала» от нас не будет.
В кабинете стало очень тихо. Лапин медленно повернулся к нему всем корпусом.
— А теперь моя дочь скажет остальное, — сказал Антон и сел.
Маша встала. В руках у неё был альбом. Она открыла его на последних страницах и стала читать: дата, что произошло, кто. Ровно, без выражения, как читают у доски то, что плохо выучили. Четырнадцатое октября. Двадцатое октября. Седьмое ноября. Двадцать второе ноября. Шестое декабря. Пятнадцатое января. Третье февраля.
На «пятнадцатом января» Валентина Петровна кашлянула и попросила уточнить.
— Косу отрезали в кабинете биологии, на перемене, — сказала Маша. — Держали Мошкин и Гурьев, резала Вика. Ножницами из моего же пенала. Потом косу выбросили в мусорку у столовой, и я её оттуда доставала.
Она дочитала до второго апреля, где было написано одно слово, и закрыла альбом.
— Дальше моё, — сказала она. — Я её толкнула. Мне жалко, что рука. Мне не жалко, что она упала.
Гаврилова что-то записала.
— Всё это где-то зафиксировано? — спросила она, не поднимая головы. — Обращения, докладные, акты?
Пауза была секунды три, не больше.
Ирина Сергеевна положила на стол три листа.
— Мои служебные записки. Двадцать третье октября, восьмое ноября, шестнадцатое января. Я передавала их директору лично. Регистрации нет.
Зернов взял листы, посмотрел на них, положил обратно. Он мог сказать что угодно: что не получал, что не помнит, что это черновики. Он снял очки и потёр переносицу.
— Получал, — сказал он. — Все три. Хода не дал. Считал, что справимся своими силами, без бумаг и без комиссий. Не справились.
Дальше говорили долго и по-казённому. Лапин сидел прямо и молчал минут десять. Потом повернулся к дочери.
— Вика. Про волосы правда?
Девочка молчала, водила ногтем по гипсу.
— Она сама виновата, — сказала наконец. — Она странная. Она никогда ничего не отвечала.
— Это твой ответ мне?
— Пап, ты не понимаешь.
Лапин встал, застегнул пиджак и посмотрел на Гаврилову.
— Заявление я поддерживать не буду. Дочь заберу из этой школы с понедельника. — И, уже проходя мимо Антона, не останавливаясь, добавил вполголоса: — Извиняться перед вами я не собираюсь.
— Мне не надо, — сказал Антон. — Ей.
Лапин не ответил и вышел, ведя Вику за плечо.
Материал по факту причинения вреда здоровью прекратили за недостижением возраста. Комиссия по делам несовершеннолетних поставила Машу на профилактический учёт на год, с индивидуальной работой: раз в месяц беседа с инспектором и с психологом. Школа поставила её на внутришкольный учёт. Ножницы в объяснениях всплыли, и это, как сказала Гаврилова, «сыграло не в вашу пользу».
Антон написал обращения — в министерство образования области и в районную прокуратуру, на своё имя, с подписью, без единого телефонного звонка знакомым, хотя знакомые были и один из них дважды предлагал «решить по-тихому». В мае в школе была проверка. Зернову объявили выговор за непринятие мер по фактам, ставшим известными, и обязали переработать всю работу по профилактике. С должности его не сняли. Ирине Сергеевне договор продлили — Антон подозревал, что именно потому, что после проверки увольнять её было бы слишком заметно.
Ставку бухгалтера в детской школе искусств сократили в июне. Светлана узнала об этом в понедельник, а сказала мужу в среду, буднично, между делом, и на его «я поеду разбираться» ответила: «Не смей». К августу она нашла удалённую работу на две фирмы, денег стало меньше почти на треть, и в отпуск они никуда не поехали.
В конце июня Антону позвонил кадровик и напомнил про должность, которую ему держали с зимы: перевод, повышение, другой регион, через полгода — очередное звание. Он попросил сутки. Ночью Светлана сказала: «Решай сам, я за тобой поеду, только Машу с учёта год не снимут, и переводить её сейчас в третью школу за год я не буду». Утром он написал рапорт с отказом и просьбой оставить его в местном учебном центре. Кадровик молчал в трубке долго, потом сказал: «Ты понимаешь, что тебя больше никуда не позовут?» Антон сказал, что понимает.
Форму он с тех пор надевал редко и по уставным поводам.
Маша осталась в четырнадцатой школе. Мошкин с Гурьевым принесли извинения на линейке, вслух, при всех, и это было хуже всего: месяца два с ней вообще никто не разговаривал, потому что после её альбома в классе стало опасно. Она ходила в изостудию при доме культуры, не при школе, и однажды, в августе, принесла оттуда рисунок, где была нарисована лестница с пролётом и никого на ней.
Психолог сказала Антону, что девочка не «отошла», а «выпрямляется», и что это дольше.
Первого сентября он пошёл на родительское собрание один — Светлана сдавала квартальный отчёт. Сел за парту у окна, в том же сером свитере, и понял, что колени под партой не помещаются. Рядом села мать Гурьева, посмотрела на него и вдруг сказала: «А я вас в форме помню». Он ответил, что форма в шкафу, на верхней полке, вместе с машинкой для стрижки, которую жена всё грозится выбросить.
Волосы у Маши к сентябрю отросли неровно: справа быстрее, слева торчали. По утрам она приглаживала их ладонью перед зеркалом и говорила, что это временно.
В середине сентября она попросила купить резинку. Обычную, тонкую, чёрную.
Антон купил три, потому что не знал, какие нужны.
Хвост получился короткий, толщиной в палец, и держался плохо. Маша посмотрела на себя в зеркало, поправила его один раз и переделывать не стала.
