– Мам, а может, мне перейти в другой класс? – вдруг спросила Полина за ужином, придвигая к себе тарелку, наполненную тушеным картофелем и мясом. – Там же Данила… Он мой друг.
Я посмотрела на нее и откусила кусочек черного хлеба. За прошедшую неделю не было ни одного дня, чтобы Полина не рассказывала о Даниле. То они вместе бегали на перемене, то обсуждали мультфильмы и кино, то делились секретами. Она от него в восторге.
– Нет, милая, – мягко, но твердо ответила я, взяв вилку. – Ты останешься у Татьяны Васильевны. Полина нахмурилась, и ее губы обиженно поджались: – Почему?
Я улыбнулась.
– Потому что я знаю Татьяну Васильевну уже несколько лет. Она мой постоянный клиент, – махнула рукой, вспоминая ее короткую аккуратную стрижку, которую делаю ей раз в три недели. – Она приятная, добрая женщина. Вот мы с ней однажды разговорились, и она рассказала, что работает учительницей младших классов. А в этом году как раз совпало, что она набирала первый класс. Я так обрадовалась! Поэтому мы сразу записались к ней. Полина опустила подбородок на ладони и отвела взгляд. – Но ведь Данила… Он хороший.
– И Татьяна Васильевна хорошая. Давай не будем ее расстраивать? Ведь ты же лучше всех читаешь в классе, а уйдешь, кем она тогда будет гордиться? К тому же сегодня Данила твой друг, а завтра может быть, наоборот, – мягко сказала я. – Что же теперь, по классам бегать каждый раз?
Полина вздохнула, откинулась на спинку стула и надула щеки. – Мам, ты меня не понимаешь. Он мой лучший друг… Навсегда. Навсегда.
Это не про мужчин. – Замечательно. Тогда вашей дружбе не помеха обучение в разных классах. Все, когда я ем, я глух и нем. Кушай и идем мыть голову. Скоро уже спать.
Полина кивнула и не стала больше спорить. Я очень хорошо ее понимаю. Но ради какого-то мальчика ни за что не переведу дочь в другой класс…
Утром мы немного проспали. Я легла поздно. Искала, где можно пройти курсы по наращиванию ресниц. За это хорошо платят и можно принимать людей у себя дома. Хочу попробовать. – Все взяла? – спросила я дочь, заглядывая в ее рюкзак, пока та возилась с застежкой куртки.
– Ага, – кивнула она уверенно. Учебники, тетрадки, папка для труда. Стоп. – А пенал где?
– Ой, точно, – Полина торопливо сбросила туфли и босиком, топая пятками по полу, унеслась в комнату. Через секунду оттуда донеслось: – Мам, а у меня ручка закончилась! – Дочь, ты издеваешься? Почему раньше об этом не позаботилась? – я открыла ящик шкафа и начала в нем рыскать, помня, что здесь был набор новых ручек.
– Ты там не ищи, я их оттуда брала, – голова дочки выглянула из комнаты и тут же исчезла. – И уже все использовала? – Две я дала Даниле, одну потеряла, а другая закончилась, – крикнула она.
– Ладно, ты нашла пенал? – спросила, запустив руку в сумку. Там у меня точно ручка есть. Нащупав ее, вынула. – Да, – Полина выбежала с ярко-розовым пеналом, держа его перед собой.
– Вот ручка, давай быстрее обувайся, а я уберу пенал в рюкзак. И ты в следующий раз предупреждай, что раздала ручки. Сегодня в магазин пойдем за новыми… Когда мы подошли к школе, я быстро поцеловала дочку и попрощалась. Она собиралась уйти, но тут посмотрела мне за спину и расплылась в улыбке.
Ее глаза засветились. – А вот и Данила, – радостно подпрыгнула она и, обежав меня, бросилась к нему. Я обернулась. До этого я ни разу не видела нового друга дочери. Симпатичный. Светлые волосы. Аккуратная стрижка. Ухоженный. В белой рубашке, жилетке, классических брюках. Мальчик закрыл дверь белого тонированного внедорожника и, помахав Полине, направился к ней. – Привет, – взял ее за руку. – Тоже опаздываешь? – Да, мама проспала, – Полина прыснула смехом, искоса посмотрев на меня.
– А у меня папа, – засмеялся Данила звонко. – Побежали! – Пока, мам! – крикнула Полина на ходу. – Пока, пока, – ответила я, провожая их взглядом. – Здравствуйте, – неожиданно поздоровался со мной Данила, видя, что я мама Полины. – Здравствуй.
Я отметила про себя, что мальчик вежливый. Не зря нравится дочке. Ну, что же. Ребенок на занятиях, а мне пора на работу. Я вышла с территории школы, прошла мимо внедорожника, который привез Данилу, и достала телефон. Ого, вот мне сейчас прилетит…
Сегодня последний день, когда я отпрашиваюсь, чтобы забрать Полину. С завтрашнего дня начинается продленка, где моя малышка будет дожидаться меня. – Лен, я пошла.
– Давай, только быстро, – она кивнула на двух мужчин и женщину, ожидающих стрижку. – Вдруг еще клиенты подойдут. – Я быстро.
У нас так сложилось, что в салоне только одна мастер замужем, а остальные матери-одиночки. Поэтому девочки с пониманием относятся друг к другу. Анжела, например, отпрашивается по понедельникам, средам и пятницам, так как водит сына на футбол. Марина часто отсутствует, так как дочка только пошла в садик и никак не адаптируется, я со своей первоклашкой, тоже бегаю туда-сюда… А хозяйка салона, Лена, она уже в возрасте. Но она одна двоих подняла, поэтому проявляет к нам понимание.
У нас хороший салон. Мне нравится тут работать. Но мне бы хотелось иметь свое дело. Я нашла, где обучают наращиванию. Крутое место. С хорошими отзывами. Теперь осталось накопить на обучение, а то столько денег потратила, чтобы дочку в школу собрать. Надеюсь, после Нового года запишусь… Я вышла из салона и накинув на голову капюшон, побежала за дочкой. Ну и погодка. Дождь моросит, еще и холодно… Добравшись до школы, я вся промокла, но зато успела. Зайдя на школьный двор, я осмотрелась, но не нашла Полину среди бегающих детей.
Я направилась к Татьяне Васильевне, чтобы спросить где Полина. В душе шевельнулась тревога. Хотя…
Может дочка еще в школе? В раздевалке? Или сидит прячется где-нибудь от дождя? – Добрый день, а где моя Полина? – спросила, стирая с щек мокрые капли.
Учительница посмотрела по сторонам. – Только что тут была, с мальчиком из параллельного бегала. Я повернулась и вновь начала выискивать дочь по приметам, но ни зеленой куртки, в которую она одета, ни пышных бантов нигде нет. – Ларис, а мальчика в синей ветровке забрали? – спросила Татьяна Васильевна у другой учительницы. – Данилу.
– Да, папа за ним приехал. Вон их машина, – она указала на припаркованный в стороне внедорожник. – А моя девочка с Данилой не уходила? На что та лишь пожала плечами. У меня резко свело живот, и дыхание перехватило. В голове зазвенела только одна мысль: только бы Полина там была, только бы было все хорошо… – Если моей дочери нет в этой чертовой машине, у вас будут неприятности, – перешла на грубый тон и понеслась к внедорожнику, надеясь, что моя Полина найдется. Подойдя к машине, я постучала по стеклу, и оно начало опускаться. Но чем ниже, тем больше мне хотелось провалиться на месте. Темные волосы, зачесанные назад. Брови. Ровные, густые… до боли знакомые. Нет. Не может быть! Глаза. Те самые глаза – карие, пронизывающие, в которых когда-то я могла утонуть. Боже!
Дальше – нос. С небольшой горбинкой. Господи, это он… И наконец губы. Которые я не целовала много лет, но до сих пор помню их вкус. С ума сойти. И вот все лицо целиком. Кирилл. Мой бывший жених. Отец моей Полины. Меня будто ударило током. Внутри все перевернулось. – Здравствуй, Юля, – его голос прозвучал спокойно, с некой тоской. Захотелось прижать ладонь к губам, чтобы зажать рот и не закричать, но я остановила себя. Получается, Кирилл — отец Данилы. А Данила сын женщины, с которой мне изменил Кирилл.
Я чуть не застонала от безысходности. Я ничего не ответила бывшему, стиснула зубы, подошла к пассажирской двери и с силой распахнула ее. Полина и Данила, держа в руках планшет, устремили на меня свои взгляды. – Мамочка! – радостно вскрикнула Полина и тут же потянулась ко мне. Я прижала ее крепко. Закрыла глаза и позволила себе выдохнуть: она здесь. Моя малышка. Цела. Ничего страшного. А рядом – он. Кирилл. Тот, кого я меньше всего хотела увидеть в своей жизни.
Я бросила на него колкий взгляд и проговорила: – Кто дал тебе право, сажать чужого ребенка себе в машину? Но его ответ просто шокировал меня: – У меня есть полное право на то, чтобы Полина находилась здесь. Я нахмурила брови, внутренне леденея от страха. – Ты с ума сошел? Что ты несешь? – Не кипятись, Юля. Я знаю, что она моя д… – Замолчи
, – перебила его и, взяв Полину за руку, вытянула из машины. – Мама, прости. На улице дождь, а тут тепло и мультики, – тут же начала оправдываться дочка. – Ты обещала не уходить со школьного двора, – я выдохнула, набираясь самообладания. – Дома поговорим, – захлопнула дверь и направилась к учительнице, чтобы сказать, что Полина нашлась, а заодно и накричать, что ребенок ушел, а никому и дела нет… Безусловно, я наказала Полину, оставив на неделю без мультфильмов. Пойти и сесть к чужому человеку в машину. Уму непостижимо. Сколько раз мы все проговаривали… А она… Дочка подвела меня. Серьезный разговор с Полиной, я оставила на вечер. Мне пришлось сосредоточиться на работе.
Не хочется быть уволенной за испорченную стрижку… – Папа Данилы у тебя что-нибудь спрашивал? – поинтересовалась у дочки, когда накрыла на стол и мы сели ужинать. Полина пожала плечами, не поднимая глаз. – Ну, сколько мне лет? Как зовут маму? Где мой папа? Вот же… Беспардонная обезьяна. Да как он посмел? Кровь прилила к лицу. Сердце заколотилось в бешеном ритме. Я вскочила и принялась мерить шагами кухню, чувствуя, как руки трясутся.
Да, Полина испуганно следила за мной глазами, но я не могла остановиться. Мне страшно.
Он искал подтверждение.
Ночью, когда Полина уснула, я сидела на кухне с телефоном и вбивала в поиск слова, которые ещё вчера не имели ко мне никакого отношения. Установление отцовства. Порядок общения с ребёнком. Может ли отец забрать ребёнка у матери. Читала и не понимала половины, а вторая половина пугала так, что я вставала и открывала форточку, чтобы холодный воздух хоть немного остудил лицо.
Утром я не пошла на работу к девяти. Я отвела Полину и сразу поднялась на второй этаж, в приёмную.
– Мне нужен бланк заявления о переводе в другую школу, – сказала я секретарю.
Женщина посмотрела на меня поверх очков.
– Вы уже нашли школу, куда переводитесь? Без справки о зачислении мы документы не отдадим. И вы имейте в виду, свободных мест в первых классах сейчас нигде нет. Разве что в двадцать шестой, но это через весь район, две пересадки.
Две пересадки. С семилетним ребёнком. В семь двадцать утра. Я стояла и считала в уме автобусы, а получалось только одно: я не смогу.
Из кабинета вышла Татьяна Васильевна с классным журналом. Увидела меня, поздоровалась сухо, и я вспомнила, как вчера сказала ей про неприятности.
– Татьяна Васильевна, я вчера…
– Не надо, – она поправила очки. – Я бы на вашем месте, наверное, ещё хуже сказала. Ребёнок ушёл со двора, это моя недоработка. Больше не повторится, я с ней поговорила.
Она хотела уйти, но я вцепилась:
– А этот мальчик, Данила. Он давно у вас?
– Он у Ларисы Петровны. Зачислили в конце августа, последним. – Татьяна Васильевна пожала плечами. – Они вообще не наши, по адресу к сорок первой относятся. Отец в августе ходил сюда как на работу, добивался. Говорил, семья переезжает поближе. Ирина Сергеевна взяла, у нас как раз место освободилось.
Я кивнула и вышла на крыльцо.
Не наши. Значит, Кирилл специально устраивал сына в школу, к которой они не относятся, ещё в августе. В августе он уже знал?
Я всё утро прокручивала это в голове и всё утро находила объяснения: мало ли, работа рядом, бабушка рядом, школа считается сильной. Люди пихают детей куда угодно, лишь бы не в свою по прописке.
Я очень хотела, чтобы объяснение нашлось. Потому что другое было слишком похоже на охоту.
В четверг Лена крикнула из зала:
– Юль, на два часа мужская, стрижка машинкой и ножницами. Кирилл. Он тебя лично просил.
Я стояла с феном в руках и смотрела в зеркало на собственное лицо. Отказаться? Сказать Лене, что не буду? Тогда придётся объяснять. А объяснять я не готова.
Он пришёл ровно в два. Сел в кресло, посмотрел на меня в зеркало, и я вдруг с отвращением поняла, что помню, как ложатся его волосы на макушке.
Я накинула пеньюар, застегнула воротник.
– Короче по бокам, сверху оставить? – спросила я тем самым голосом, которым говорю с любым клиентом.
– Как считаешь нужным.
Машинка загудела. Первые минуты мы молчали, и в этом молчании я успела разозлиться до дрожи в пальцах.
– Ты понимаешь, что сажать чужого ребёнка в машину – это статья? – сказала я тихо, чтобы не слышала Анжела за перегородкой.
– Понимаю. Я испугался, что ты не станешь со мной говорить.
– И правильно испугался.
– Юль. – Он поймал мой взгляд в зеркале. – Я не знал про неё. Восемь лет не знал. Ты уехала к тётке, номер сменила, страницу удалила. Я приходил на Первомайскую, там уже другие жильцы.
– Ты приходил, – повторила я. – Через сколько? Через неделю? Через месяц?
Он молчал.
– Вот и не рассказывай мне, как ты меня искал. – Я взяла ножницы. – Не двигайся, а то ухо отрежу.
– Я тогда поступил как последняя сволочь, – сказал он ровно. – Я не собираюсь это раскрашивать. Ты выгнала меня, и правильно сделала. Я просто не знал, что ты выгнала не одного меня.
Волосы падали на пол, тёмные, с ранней сединой у висков. Я стригла и думала: он ни разу не спросил, почему я не сказала. Ни разу.
– Что тебе нужно? – спросила я наконец.
– Видеть её. Не забирать, не отсуживать, не менять фамилию. Раз в неделю. Хоть в парке, хоть при тебе.
– Нет.
– Юля.
– Нет, Кирилл. У неё есть я. Ей семь лет, у неё сейчас период адаптации, ей нельзя такие потрясения. – Я говорила быстро, как заученное, и сама слышала, что говорю глупости.
Он расплатился, оставил на столике деньги за стрижку и сверху ещё несколько купюр.
– Это что?
– Она сказала Даниле, что мама хочет учиться на ресницы, но денег нет до Нового года. – Он надел куртку. – Курс сорок с чем-то, я узнавал. Я могу оплатить полностью. Это не подкуп, это восемь лет, за которые я не дал ни копейки.
Я собрала купюры и сунула ему в карман куртки. Прямо в карман, как в кино, и потом ещё полдня было стыдно за этот жест.
– Мою дочь обсуждать с посторонними я тебе не разрешала.
– Данила ей не посторонний, – сказал он и ушёл.
Вечером в субботу, когда я вышла выносить мусор, у подъезда стояла женщина. Светлые волосы, дорогая стрижка, ухоженные руки. Я почему-то сразу поняла, кто это, ещё до того, как она заговорила.
– Оксана, – представилась она. – Я жена Кирилла. Пять минут, и я уйду.
Мы сели на лавочку у детской площадки. Она достала сигареты, покрутила пачку и убрала обратно.
– Он вам рассказал, как нашёл вас? – спросила она.
– Через знакомых, наверное.
– Через ваш профиль. Вы там выкладываете стрижки, укладки. Он весной наткнулся. – Она смотрела не на меня, а на качели. – Там было фото на двадцать третье февраля, вы с девочкой, в фартуках, тортик. Он полчаса сидел и считал. Она на него похожа бровями, вы в курсе?
Я молчала.
– Он неделю не спал. Потом стал ездить смотреть на вашу школу. – Оксана усмехнулась, коротко и невесело. – В августе выпрашивал место у директора, я думала, он с ума сошёл. У Даньки была своя школа, во дворе, с бассейном. Он его выдернул.
– Зачем?
Она наконец повернулась ко мне.
– А вы правда не поняли? Он сказал Даньке: в первом «Б» будет девочка Полина, подружись с ней, ей одиноко. Данька мальчик добрый, он и подружился. Он же не знал, что его используют.
Я сидела и вспоминала, как дочь каждый вечер захлёбывалась: Данила то, Данила сё, мы поделились секретами, он мой лучший друг навсегда. Как я умилялась. Как ручки ему отдала, две штуки.
– Он не мог просто позвонить, – продолжала Оксана. – Не мог прийти. Он трус, он всегда таким был, ему проще выстроить схему, чем один раз получить в лицо. Но вы имейте в виду: он не отступит. Он второй ребёнок для себя уже решил.
– А вы? – спросила я.
Она долго молчала.
– А я восемь лет живу с человеком, который вернулся ко мне, потому что вы его выставили. Я тогда думала, ничего, стерпится. И стерпелось, и Данька родился, и всё вроде нормально. – Она встала, поправила пальто. – Я не буду вам мешать. Я только не хочу, чтобы моего сына в это тащили. Он ни в чём не виноват.
– Мой ребёнок тоже.
– Вот именно, – сказала Оксана. – Только ваш ребёнок хотя бы знает, что у него нет отца. А мой скоро узнает, что у него отец такой.
Она ушла, а я осталась сидеть, пока не замёрзли руки.
В понедельник я позвонила Кириллу сама.
– Ты подложил ко мне сына, – сказала я вместо приветствия. – Семилетнего пацана. Как закладку.
– Я попросил его быть добрым к девочке.
– Не ври мне хоть сейчас.
Трубка помолчала.
– А как надо было, Юль? – спросил он глухо. – Позвонить в дверь? Ты бы не открыла. Написать? Ты бы заблокировала. Я год смотрел на её фотографию и не мог придумать, кроме школы, ничего.
– Ты мог просто оставить нас в покое.
– Мог, – согласился он. – Я не смог.
Я нажала отбой и стояла посреди зала с телефоном в руке, а из-под сушуара на меня смотрела клиентка и делала вид, что читает журнал.
Всё решилось не в кабинете и не в суде. Всё решилось в четверг вечером, на кухне, между супом и уроками.
Полина ковыряла ложкой в тарелке, а потом положила ложку и спросила, не поднимая глаз:
– Мам, а Данила мой брат?
У меня внутри всё остановилось.
– Кто тебе сказал?
– Он. Он спросил у своего папы, почему мы должны дружить, а папа сказал правду. – Она посмотрела на меня. – Данила сказал, что мы теперь брат и сестра и что это секрет. А я сказала, что от мамы у меня секретов нет.
Вот тут я могла соврать. У меня было секунды три, и за эти три секунды я успела придумать целых два объяснения, оба гладкие, оба удобные. Мальчик всё придумал. Взрослые пошутили. Мы разберёмся, а ты кушай.
Я посмотрела на её брови. Ровные, густые.
– Да, – сказала я. – Данила твой брат. У вас один папа.
Полина очень медленно отодвинула тарелку.
– А почему он ко мне не приезжал?
– Потому что он не знал, что ты есть.
– Как это не знал? – Она нахмурилась совсем по-взрослому. – Ты же говорила, что папа уехал далеко и у него другая жизнь. Ты говорила, он не захотел.
Я никогда не думала, что мои собственные слова могут так по мне ударить. Я действительно это говорила. Когда ей было пять, когда она первый раз спросила, где папа, и я, стоя к ней спиной у плиты, выдала ровно это: уехал, у него другая жизнь, он не захотел. Мне тогда казалось, что так честнее. Мне тогда было удобно.
– Полина, – я взяла её за руку, и она руку не отняла, но и не сжала в ответ. – Я тебе неправду сказала. Когда я узнала, что ты будешь, мы с твоим папой уже расстались. Я на него очень сильно обижалась. И я ему не сообщила. Ни тогда, ни потом.
– Совсем не сообщила?
– Совсем.
Она смотрела на меня и молчала. Не плакала, не кричала. Просто смотрела, и это было хуже всего.
– Значит, это ты не захотела, – сказала она.
И ушла в комнату, тихо прикрыв дверь.
Я вымыла посуду, вытерла стол, протёрла плиту, которую и так протирала утром. Потом села на табуретку и просидела так, пока в комнате не щёлкнул выключатель.
Ночью она пришла ко мне, залезла под одеяло, прижалась холодными пятками и спросила в темноте:
– А он меня хотел бы? Если бы знал?
– Думаю, да.
– А сейчас хочет?
– Сейчас очень хочет.
Она подумала.
– Тогда пусть придёт. Только не в школу. В школе все смотрят.
Мы встретились в воскресенье в кафе у рынка, в том самом, где пирожки и бумажные стаканчики. Не в парке, не в торговом центре с игровой зоной, куда он предлагал. Я нарочно выбрала простое место, чтобы он не начал с подарков.
Он всё равно принёс. Огромную коробку с куклой, которая моргает.
Полина посмотрела на коробку, потом на него и сказала:
– Здравствуйте.
Не «здравствуй». Не «папа». Он это услышал, я видела, как он услышал.
Первые двадцать минут были невыносимыми. Он спрашивал, она отвечала «нормально» и «не знаю». Он рассказал, что у него есть собака, она сказала, что у Кати из класса тоже есть собака. Кукла так и стояла на соседнем стуле в коробке.
А потом она отставила стакан с морсом и спросила прямо, как умеют только дети:
– А почему вы восемь лет не приезжали? Данила говорит, вы не знали. Но взрослые же всё знают.
Кирилл открыл рот. Я видела, что он сейчас скажет что-то правильное и мягкое, что-то про «так получилось». И я его перебила.
– Полина, послушай меня. Он не приезжал, потому что я ему не сказала, что ты родилась. Не он виноват. Я.
Никогда в жизни мне не было так стыдно, как в тот момент, за пластиковым столиком, под лампой дневного света, при бывшем мужчине и семилетнем ребёнке.
Кирилл посмотрел на меня так, будто хотел что-то возразить.
– Не надо, – сказала я ему. – Пусть будет как есть.
Полина повертела в руках салфетку.
– А вы тоже виноватый, – сообщила она ему. – Данила сказал, вы велели ему со мной дружить. А я думала, он сам.
Вот этого он не ожидал. Он у меня выдержал и вопрос про восемь лет, и «здравствуйте», а на этом сломался. Отвернулся к окну, потёр лицо ладонью.
– Он сам, – сказал наконец. – Я его попросил познакомиться. А дружишь ты с ним сама. Это не я устроил, это уже вы вдвоём.
Полина обдумала это очень серьёзно, как она обдумывает деление на два.
– Ладно, – сказала она. – Я подумаю.
Куклу мы забрали. Я хотела оставить, но дочь взяла коробку сама и всю дорогу до дома несла её перед собой, обеими руками.
Дальше пошла обычная жизнь, в которой ничего не решается за один вечер.
Заявление о переводе я не написала. Полина осталась у Татьяны Васильевны, и когда я в очередной раз пришла к ней домой стричь, мы полчаса просидели на кухне и я ей всё рассказала. Она слушала, накинув на плечи пеньюар, и потом сказала одну вещь, за которую я ей благодарна до сих пор:
– Вы, Юля, детей не защищайте от правды. Вы их к ней подводите. Они выносливее нас.
Деньги я не взяла. Ни на курсы, ни просто так. Мы договорились иначе: алименты, официально, соглашение через нотариуса, с ноября. Он хотел сразу большую сумму, «за всё», я отказалась. За то, чего не было, брать нельзя. Юрист, к которому я сходила на консультацию, посмотрел на меня как на дурочку, но соглашение составил.
На курсы я записалась в конце января. Заплатила сама: взяла у Лены рассрочку из зарплаты и три месяца в выходные стригла на дому, у себя в кухне, поставив зеркало на подоконник. Полина в это время сидела в комнате и делала уроки, а между клиентами приносила мне чай.
С Оксаной мы не подружились. Она сказала мне прямо: «Я не буду делать вид, что рада, и в гости не позову». Но однажды в феврале привела Данилу в салон, посадила в кресло и сказала:
– Подстригите. Он говорит, вы лучше всех умеете.
Я стригла его чёлку, а он болтал ногами и рассказывал, что Полина обещала научить его читать по слогам без запинок, и что у него теперь две сестры, потому что есть ещё двоюродная в Твери, но эта настоящая.
Оксана сидела у окна и смотрела в телефон. Когда я закончила, она расплатилась и оставила чаевые. Я не стала отказываться.
Кирилл забирает Полину раз в две недели, в субботу, с одиннадцати до шести. Иногда с Данилой, иногда одну. Папой она стала звать его только весной, и то не сразу, а сначала «пап» в спину, как пробуя.
А в декабре, когда у меня совпали смены и я не успевала на продлёнку, мне пришлось идти в приёмную с другим заявлением. На имя директора, о том, кто имеет право забирать ребёнка из школы. Секретарь выдала мне бланк, тот же самый стол, те же очки поверх переносицы.
– Ручка есть?
Полина стояла рядом, расстегнула розовый пенал и протянула мне ручку. Одну из тех, что мы купили тогда после школы, целую упаковку.
Я вписала свою фамилию, потом фамилию тётки на всякий случай, а потом, в третью строчку, вывела: Астахов Кирилл Игоревич, отец.
Пальцы держали ручку так же ровно, как ножницы.
– Мам, – сказала Полина, когда мы вышли на крыльцо. – А ручку обратно давай. Мне ещё Даниле дать надо, он свою опять посеял.
Я отдала.
