Оксана положила перед Ириной чистый лист из пачки для ценников и велела писать объяснительную — без «не знала» и «не видела». Половина девятого, зал только открыли, у кассы уже стояли две бабушки с молоком и батоном.
Ирина спросила, чего это она писать будет, если Тамарка не пришла — пусть Тамарка и пишет. Оксана ответила лениво: Тамарка не пришла третий раз за месяц, смена сорвана, в графике с восьми одна Ирина, значит, старшая. При прежней заведующей можно было хотя бы поорать на складе и разойтись. Оксана была из областного офиса, с планшетом, и называла магазин «точкой». Она уже позвонила Тамаре — не отвечает, в отдел кадров написала: сегодня оформляют прогул, завтра приказ.
За молочным холодильником хлопнула дверца, бабушка в синем берете крикнула про сметану по акции. Ирина сказала «сейчас», взяла лист и попросила ручку. Оксана протянула чёрную гелевую.
Ирина села на высокий стул у кассы и написала крупно: «Объяснительная». Остановилась.
Тамара должна была прийти к восьми. Не пришла. Ирина могла написать одну строчку — «Сотрудник Тамара Петровна на смену не вышла, причину не сообщила». Оксана подшила бы бумагу, отдел кадров прислал приказ, Тамару рассчитали бы. Магазин вздохнул бы. Ирина тоже.
Три года не разговаривали нормально. Только по работе: пакеты кончились, на вторую кассу, ценник поменяй. После той ревизии, когда не хватило пять тысяч семьсот, Тамара сказала при заведующей, что смена была Иринина, а товар она не принимала. А принимали обе. Недостачу удержали с Ирины — расписалась последней. Два месяца брала макароны по акции, самые серые.
Она вернулась к листу. Оксана стояла рядом, скрестив руки. Ирина вывела: «В связи с отсутствием второго сотрудника…» Зачеркнула. Бумага порвалась под ручкой. Ирина попросила другой лист.
— Только не начинайте, Ирина Валерьевна.
— Ещё не начинала.
Второй лист она положила ровно, прижала ладонью и вдруг написала: «Тамара Петровна не явилась на смену по причине ошибочно составленного графика. Сотрудник был предупреждён мной о выходе во вторую половину дня». Ручка остановилась сама.
Оксана прочитала и спросила, не сошла ли Ирина с ума — какой ошибочно составленный график, он висит на двери склада, все расписались. Ирина сказала: она вчера сказала Тамаре, что та с двух. Перепутала.
Оксана молчала так долго, что на кассе запищал сканер: покупательница сама пыталась поднести карту к неработающему терминалу. Потом сказала, что тогда напишет докладную на Ирину, и смену до двух та будет одна. И до десяти, если Тамара не придёт.
Ирина посмотрела в зал. У хлеба переминался мужчина в форме охранника из ТЦ, у овощей девочка выбирала яблоки и щупала каждое, рядом бабушка всё ещё искала сметану. В подсобке пищал телефон доставки.
— Буду.
Оксана взяла лист двумя пальцами, как мокрую тряпку, и ушла в кабинет.
До обеда Ирина бегала между кассой, залом и складом. Приняли хлеб, потом молочку, потом курьер привёз табак не в тот ящик. Покупатели шли с крупными купюрами и вопросами: где батарейки, почему сыр по ценнику один, а пробивается другой, можно ли открыть вторую кассу, если второй кассы нет. Мужчина с мешком сахара спросил, одна ли она справляется. Ирина ответила, что как видит.
В двенадцать позвонила Тамара. Ирина увидела имя на экране и не сразу взяла. Надпись «Тамара работа» мигала поверх трещины на стекле. Голос был сорванный, будто она бежала — сказала, что сейчас не может, что «Ир, ты там…». Ирина ответила, что «там с восьми одна» и что Оксана уже собралась Тамару увольнять.
— Пусть.
Ирина, зажимая телефон плечом и пробивая банки с кукурузой, выпалила: а она, Ирина, зачем за неё врала. И только потом сообразила, что уже сказано.
— Врала?
— Сказала, что сама график перепутала. Делать мне нечего.
— Зачем?
— Не нянька я тебе. Придёшь или нет?
— К четырём, наверное.
На заднем плане хлопнула дверь, кто-то сказал: «Следующий». Похоже было на поликлинику или МФЦ — там всегда так, без лица. Ирина сбросила. Резко потянула ленту чеков; лента не рвалась, смялась белым комком.
К трём под коленом заныло. Ирина стояла за кассой и считала не покупателей, а минуты. Тамары не было. Оксана вышла из кабинета — ну что, ваша вторая половина дня? Ирина сказала, что в дороге, наверное. Оксана — что «наверное» в табель не ставится. И вдруг спросила по-человечески: она же вас подставила, вы из принципа?
— Из дурости.
Оксана усмехнулась. Ей нужен сотрудник, который выходит по графику, а не мученица и не подружка. Ирина отрезала, что они не подружки.
— Тогда тем более.
Тамара пришла в четыре двадцать. Без куртки, в одной кофте, с сумкой через плечо. Молча надела фартук и встала на вторую кассу, будто опоздала на пять минут. Ирина не смотрела. Только слышала рядом: «пакет нужен?», «карта магазина есть?», «с вас четыреста девяносто два». От обычного рабочего голоса сильнее хотелось швырнуть сканер.
Когда очередь схлынула, Тамара купила в автомате кофе за тридцать пять рублей и поставила перед Ириной.
— Возьми. На тебе лица нет.
Ирина не ответила. Через пять минут, когда Тамара отвернулась, стакан взяла.
В шесть Оксана позвала обеих в кабинет. Бывшая комната отдыха: стол, два стула, сейф и коробка с просроченными ценниками. На стене висел график смен с подписями. Оксана попросила объяснений — только нормально, у неё не детский сад.
— Проспала, — сказала Тамара.
Оксана даже засмеялась — до четырёх вечера, хорошо спите.
— Проспала смену. Потом дела были. Личные.
— Это называется прогул.
— Пишите.
Ирина повернулась и спросила, совсем ли та.
— Не лезь.
— Я уже влезла по уши.
Оксана постучала ручкой по столу. У неё есть объяснительная Ирины Валерьевны, что та неверно сообщила время выхода. И признание Тамары, что проспала. Кто из вас, спросила она, врёт.
Тамара молчала. Ирина видела её сбоку: серое лицо, пальцы вцепились в ремень сумки. Пластырь на большом намотан как попало.
— Она перепутала, — сказала Ирина. — А я пришла, как смогла.
Оксана предложила Ирине выйти. Ирина сказала — не выйдет. Оксана откинулась на стуле и спросила, у них тут что, круговая порука. Она не Раиса Степановна, за это держать не будет.
— Увольняйте меня, — сказала Тамара. — Она ни при чём.
— Очнулась.
— Увольняйте меня. Сегодня отработаю.
Оксана прикрыла глаза на секунду. Велела обеим на зал, после закрытия продолжат — у неё план по списанию не сделан.
Вышли молча. Минут через десять у кассы появился отец Ирины, Николай Семёнович. В ватной жилетке, без шапки, хотя дома он даже мусор не выносил без кепки. В руке держал пакет из аптеки, но, увидев Ирину, переложил его за спину.
— Ты чего тут?
— Мимо шёл. За хлебом.
— А шапка?
— Дома.
У хлеба Тамара перекладывала батоны. При виде Николая Семёновича отвернулась слишком быстро. Ирина посмотрела на её пластырь и вспомнила звук в телефоне — «Следующий». Не МФЦ.
Она спросила отца, виделись ли они сегодня с Тамарой. Отец стал читать этикетку на батоне, хотя без очков видел только крупные буквы. Потом вздохнул и сказал, что у Сбера ступенька кривая. Ирина спросила, упал ли он. Не упал, а споткнулся.
Тамара сказала тихо, всё ещё не поворачиваясь:
— Он виском ударился. Я его в травмпункт отвезла, мимо шла на смену. Там очередь, потом снимок, потом терапевта ждали. Он не хотел, чтоб я звонила. Сказал — ты на работе, ругаться будешь.
— Конечно, буду.
— Вот поэтому.
Отец сунул батон в корзинку и буркнул, что живой же, чего шум. Ирина сказала: один не пойдёшь, вызову такси. Отец возразил — денег лишних нет.
— Четыреста рублей тебя не разорят.
— Тебя уже разоряли.
И отвернулся.
Тогда, после ревизии, Ирина занимала у него три тысячи до зарплаты. Тамара тоже это слышала: отец совал мятые купюры через ленту, пока очередь смотрела.
Ирина пробила хлеб, добавила пакет молока и вызвала такси. Тамара сказала — я провожу. Ирина ответила: сиди уже.
После такси Ирина вернулась в зал. Оксана стояла у кабинета с её объяснительной и спросила у Тамары, почему та сразу не сказала.
— Личное.
— Это причина отсутствия.
— Для вас причина. Для меня личное.
Оксана посмотрела на Ирину — перепишет ли объяснительную. Ирина прочитала свою фразу про ошибочный график и сказала: нет, бумагу жалко. Оксана поставила замечание обеим и сказала, что завтра обе выходят.
До закрытия говорили только по работе. В девять сорок пять Тамара мыла пол у овощей, Ирина считала кассу. Оксана закрылась в кабинете с отчётом. Зал опустел, у входа пищала рамка от сквозняка.
Ирина, не поднимая головы, спросила: на ревизии тогда ты зачем сказала, что я одна принимала.
Швабра остановилась. Тамара ответила, что заведующая сказала: кто последний расписался, тот и отвечает.
— Я не про неё. Я про тебя.
Тамара опёрлась на швабру.
— Испугалась. У меня кредит был, дочка разводилась, я ей мебель покупала. — Помолчала. — Ты громкая. Мне казалось, выкрутишься.
Ирина пересчитала пятитысячные, хотя их было две.
— Выкрутилась.
— Хотела отдать половину. Ты уже не разговаривала. Я не полезла.
— Удобно.
— Удобно.
Оксана вышла из кабинета — отчёт не сходился на сорок шесть рублей. Ирина нашла под монитором две десятки и мелочь, Тамара вынула из кармана рубль. Сошлось.
В десять двадцать они опустили решётку, погасили половину света и вышли через служебную дверь во двор. Оксана закрывала дверь и говорила по телефону: «да, мам, иду уже, ну не кричи».
Тамара натянула куртку. Шапки у неё тоже не было.
— Придёшь завтра?
— Куда денусь. К восьми.
— К восьми.
На остановке горел жёлтый фонарь, маршрутка до микрорайона отходила через пять минут. Тамара пошла в другую сторону, к пятиэтажкам за аптекой. Ирина окликнула её, та обернулась. Ирина бросила в урну пустой стаканчик из-под кофе, весь вечер валявшийся у кассы, и сказала:
— Завтра ценники на молочку твои.
Тамара кивнула и пошла дальше.
Ирина включила телефон. От отца было сообщение с одной ошибкой: «доихал». Она набрала — «завтра зайду после смены». Отправила. Автобус не показывался. Она достала из кармана проездной и обстукивала им ладонь, глядя в темноту за поворотом.
