Света начала с того, с чего всегда: «Пап, ты только не начинай сразу». Валерий Павлович притормаживал у «Рынка», выпуская старуху с тележкой на колёсиках. Тележка застряла в дверях, старуха дёрнула, что‑то лязгнуло. Валерий закрыл двери, тронулся.
Дальше по накатанной. У мамы на кухне отвалилась плитка. Три штуки. Мастер сказал — восемнадцать. Мастер, между прочим, приличный, с отзывами.
— А я, значит, неприличный, — сказал Валерий в зеркало.
Света помолчала так, как молчат, когда уже всё решили за тебя, и осталось только додавить.
— Пап.
— После смены заеду. Клей какой брать?
— Она скажет.
Она. Не «мама», не «Лариса». Она.
До конца смены он успел забыть и снова вспомнить дважды. На кольце курил, смотрел, как мужик в оранжевом жилете подметает окурки вокруг урны, а в саму урну не заглядывает. Мир вообще так устроен, подумал Валерий и потушил сигарету о подошву.
В строительном, бывшем «Леруа», а теперь с длинным русским названием, которое никто не выговаривал, он взял клей, затирку — на пакетике было написано «жасмин», хотя жасмином там и не пахло, — перчатки за семьдесят рублей, две губки и пластмассовое ведёрко. На кассе вышло тысяча сто сорок. Девочка спросила карту магазина. Карты не было.
В бардачке, под техталоном и салфетками из «Магнита», лежал ключ. Маленький, с синей пластиковой крышкой. Валерий подержал его в ладони, будто взвешивая, и сунул в карман куртки. Не в брюки. В куртку.
Дом на Калининской он узнал бы с закрытыми глазами. Пятый подъезд, кодовый замок, который десять лет назад заедал на четвёрке, — сейчас заедал на семёрке. Лифт пахнул тем же, чем пахнет любой лифт в хрущёвке в семь вечера: жареным луком с четвёртого этажа.
Он позвонил, хотя ключ был в кармане.
Лариса открыла в халате, поверх — кофта. Волосы собраны, седина уже не пряталась, а как будто держала причёску. Постарела, конечно. Он, впрочем, тоже.
— Проходи, водитель.
— Здравствуй.
В коридоре висела чужая куртка. Мужская, короткая, с меховой оторочкой на капюшоне. Валерий на неё посмотрел ровно столько, чтобы посмотреть, и пошёл разуваться. Тапок для него, разумеется, не было. Он и не ждал.
На кухне лежали три плитки: одна на подоконнике, у горшка с чем‑то сухим, две — под чайником, аккуратно, стопочкой. Как будто их не отвалили, а бережно сняли. Место на стене зияло тремя белыми квадратами со следами старого клея. Плитка была бежевая, в мелкий крап. Он её помнил. Клеили за неделю до Светкиного выпускного, в спешке, ругались из‑за уровня.
— Криво же было.
— Криво, — согласилась Лариса. — Но держалось.
Она поставила перед ним тарелку с супом. Не спросила, будет ли. Просто поставила. Валерий хотел сказать, что не ел с утра, но не сказал. Съел стоя, глядя в окно, где во дворе гоняли мяч двое пацанят и один пёс. Пёс, кажется, был за пацанят.
Работали молча. Он мешал клей в ведёрке, она подавала шпатель — деревянная ручка, металл с зазубриной у края, тот самый, довоенный почти. Крестики она держала в пригоршне и выкладывала на стол по одному, как семечки.
— Спички ещё есть, — сказал он.
— Есть.
Принесла коробок. Он отломил четыре головки, подложил под нижний край плитки, чтобы села ровно. Так делал отец. Так, наверное, теперь уже никто не делает.
Первая плитка легла хорошо. Вторая тоже. Третья пошла с перекосом — не потому что руки, а потому что стена. Стена в этой хрущёвке жила своей жизнью.
— Мастер бы за восемнадцать сделал ровнее.
— Мастер бы за восемнадцать снял всю стену и переклеил заново.
— И правильно бы сделал.
— Правильно, — сказала Лариса, — не всегда нужно.
Он посмотрел на неё через плечо. Она вытирала руки о полотенце с петухами. Петухи он помнил, полотенце — нет.
Кухня была маленькая, они всё время задевали друг друга — плечом, локтем, коленом у табуретки. В первые пять минут это раздражало. Потом перестало.
Про Светку заговорили за чаем. Не то чтобы заговорили — обронили. Лариса сказала, что дочь устаёт. Валерий кивнул. Устаёт — это он понимал. Он сам устаёт, и Света устаёт, и все устают, и это, кажется, единственное, что их всех связывает.
— Славик как?
— Работает. В СДЭК. Сорок пять.
— На съёме?
— Студия, двадцать четыре без счётчиков.
Валерий присвистнул одними губами, беззвучно.
Про куртку в коридоре она не сказала. Он не спросил. Ели пряники, запивали чаем из кружки с отбитым краем — его бывшая кружка, он её узнал. Она специально её не выкидывала или просто забыла — этого он выяснять не стал.
Затирку он развёл жидковато, пришлось добавлять сухой. Пальцем в перчатке загонял её в швы, лишнее снимал губкой. Лариса стояла рядом, смотрела, как он работает, и в какой‑то момент сказала:
— У тебя всегда правая рука была тяжелее.
— В смысле?
— В смысле, надавливаешь сильно. Раскрошишь.
Он ослабил нажим. Она была права. Она всегда была права по мелочам, и это, если разобраться, и было самым тяжёлым.
Закончил в девятом часу. Плитка держалась. Стена смотрела на него тремя новыми бежевыми квадратами в мелкий крап, и было видно, что новые — новые, а старые — старые, и никакая затирка это не спрячет.
— Так и будет видно.
— Пусть видно, — сказала Лариса. — Эти пятна и есть узор.
Он собрал инструмент. Ведёрко ополоснул под краном, губки выбросил, перчатки снял и оставил на подоконнике — пусть выбросит сама, не его теперь мусор. В коридоре надел куртку. Ключ в кармане подпирал бедро.
Он его вынул. Подержал секунду на ладони — синяя крышка, зазубрина у бородки.
— Держи, — сказал. — Водитель.
Лариса взяла молча. Не улыбнулась, не поблагодарила. Положила на тумбочку рядом с квитанцией за газ.
— Свете не отдавай.
— Не отдам.
На лестничной клетке пахло тем же луком, только с пятого. Он спустился, не оглядываясь. В машине сел, не заводил минуту, смотрел на приборку. Приборка ничего не показывала — двигатель был выключен.
Телефон звякнул. Света.
— Ну?
— Держится.
— Всё?
— Всё.
Он положил телефон в бардачок, туда, где раньше лежал ключ. Провёл ладонью по карману — по подкладке размазалась полоска затирки, белая, как мел. Валерий достал из кармана салфетку из «Магнита» и стёр.
Завёл машину. На выезде со двора притормозил, пропуская женщину с коляской. Женщина не кивнула, не помахала — прошла, как проходят мимо маршрутки, которая не по маршруту. Он и не ждал.
