— Вы только не расходитесь, я сейчас по списку скажу, кто за кафе ещё не отдал.
Лидия Петровна остановилась у вешалки. Чужая шуба с облезлой петлёй сползла ей на руки, и она несколько секунд держала её, пока администраторша кафе «Берёзка» протискивалась между стульями с подносом рюмок.
— Наташ, ну какие списки, — сказал кто-то из родственников. — Человека проводили, посидели, и ладно.
— Ладно — это когда все поровну, — ответила Наташа, не поднимая головы от тетради. — А не как обычно.
Ей было сорок три, но за столом она говорила тем самым голосом, каким в школе требовала скинуться на кулер.
Лидия Петровна была первой женой покойного Виктора Сергеевича. Вторая, Зоя, сидела напротив пустой тарелки и складывала бумажную салфетку всё уже и уже. Между ними стояли холодные котлеты, нарезка из «Магнита», селёдка под шубой и графин с компотом.
— Мам, ты чего там застряла? Садись.
Лидия Петровна вернула шубу на плечики, повесила поверх своё пальто. Сумку не выпустила. В сумке лежал конверт с пенсией: двадцать две тысячи шестьсот. Утром уже отложила три тысячи за свет и тысячу восемьсот за лекарства. Остальное хотела дома убрать в банку из-под кофе.
Она села не рядом с дочерью, а у края, ближе к проходу. Так удобнее уйти.
— Лидия, налить? — спросил Паша, двоюродный брат Виктора.
— Компоту.
Зоя всё ещё складывала салфетку. Тёмно-серый костюм, не новый, но выглаженный так, что даже рукава стояли ровно. Лидия Петровна подумала зло: «Всю жизнь наглаженная». И тут же отвела глаза, потому что злость вышла привычная, как халат, который надеваешь не глядя.
Виктора хоронили сегодня утром на Северном. Народу немного: бывшие из ЖЭКа, сосед с пятого, Паша, Наташа со Славиком и внуком, Зоя да Лидия. Двадцать лет назад Виктор ушёл с одной спортивной сумкой. Забрал электробритву, зимние ботинки и кружку с трещиной. Зоя тогда работала в домоуправлении бухгалтером.
— Значит так, — Наташа постучала ручкой по тетради. — Кафе тридцать шесть. Венки — семь двести. Машина — пять. Копка — двенадцать. Батюшка — три. И продукты.
— Наташенька, может, потом? — тихо сказала Зоя.
Она впервые заговорила за весь стол.
— А чего потом? Все разъедутся, я опять крайней. Папа у нас не олигарх был, пенсия двадцать три.
— Он на лекарства много тратил, — сказал сосед.
— Все тратят.
Славик сидел рядом с женой и чистил ногтем край тарелки. Он всегда так делал, когда хотел исчезнуть. Внук смотрел в телефон, один наушник торчал из уха.
Лидия Петровна взяла кусок хлеба и положила обратно.
— Зоя Михайловна, — Наташа произнесла имя так, будто читала в паспортном столе фамилию должника. — Вы с папой жили. У вас, наверное, его карточка была.
— Была.
— И что на ней?
— Наташа…
— Я просто спрашиваю. Мы же не чужие.
Лидия Петровна усмехнулась в стакан.
Зоя перестала теребить салфетку.
— Восемь тысяч с копейками. Я сняла на аптеку и на морг. Осталось тысяча четыреста. Могу отдать.
— Тысяча четыреста. Понятно.
— Наташ, ну хватит, — сказал Славик.
— Чего хватит? Я за свои платила. Мама за гвоздики. Пашка за водку. А у папы, оказывается, тысяча четыреста.
— Я за кафе внесла двадцать, — сказала Зоя.
— Из каких?
Зоя посмотрела на неё так, что Лидия Петровна сама сжала ручку сумки. Не жалко стало Зою, нет. Просто взгляд был не для поминок: сухой, как полотенце, которым вытерли стол после всех.
— Из своих, — ответила Зоя.
— Ну да. У вас же своих теперь много. Квартира, дача в СНТ, папины инструменты. Мы с мамой в однушке жили, пока он жизнь устраивал.
— В двушке, — сказала Лидия Петровна.
За столом стало тише. Даже внук вынул наушник.
— Что?
— Мы жили в двушке. Не в однушке.
— Мам, сейчас не об этом.
— А ты говори как было.
Наташа поджала губы. У неё так же, как у отца, белел нос, когда она злилась.
— Хорошо. В двушке. Суть меняется?
Лидия Петровна не ответила. Враньё начиналось именно с таких поправок. Потом из них получалась удобная история: «не помогал», «бросил», «нам ничего».
Когда Виктор ушёл, Наташе было двадцать три. Она уже была замужем и умела звонить отцу среди ночи: то холодильник сломался, то Славик без работы, то сыну на садик. Лидия кричала ей: «Не унижайся». Наташа отвечала: «А я не для себя». Виктор приезжал.
— Я не собираюсь тут скандалить, — сказала Наташа. — Просто странно. Жил человек с женой, а хоронит его дочь по копейкам.
— Я тоже хоронила, — сказала Зоя.
— Вы жена по документам. Это разные вещи.
Паша налил себе ещё.
— Натах, ты бы закусила.
— Дядь Паш, не надо меня учить.
Администраторша принесла чай в металлических чайниках.
— Тортик ваш доставать?
— Давайте, — сказала Зоя.
— Какой тортик? — Наташа резко повернулась.
— Я заказала маленький. Виктор любил с черносливом.
Наташа хотела что-то сказать, но не сказала. Только сглотнула. Лидия увидела эту заминку и в первый раз за вечер посмотрела на дочь без злости. Наташа не знала про чернослив. Двадцать лет ездила к отцу, звонила ночью, привозила внука на дни рождения — а вот этого не знала. И теперь узнала при всех, от чужой женщины.
— Мам, ты деньги принесла? — тихо спросила Наташа, наклонившись через Славика.
Тихо у неё не получалось. Слышали все.
— Какие деньги?
— Ну ты говорила, пенсия сегодня. Я потом верну.
— Я сказала: получу и зайду в аптеку.
— Ну не начинай при людях.
«Не начинай при людях» Наташа говорила всегда, когда сама начинала: в МФЦ, в «Пятёрочке», на кухне, когда Славик сидел в коридоре и делал вид, что ищет погоду в телефоне.
— У тебя муж работает.
— При чём тут Славик?
— При том, что я пенсионерка.
— А я дочь. Или это тоже уже не считается?
Зоя встала.
— Наташа, я после девяти дней отдам половину расходов. Мне нужно снять с книжки.
— Ой, не надо ваших книжек. А то потом окажется, что там тоже тысяча четыреста.
— Сядь, — сказала Лидия Петровна.
Наташа не сразу поняла, что это ей.
— Что?
— Сядь и закрой тетрадь.
— Мам, ты серьёзно?
— Серьёзно.
Внук вынул второй наушник. Паша замер с вилкой. Администраторша, несшая торт, притормозила у соседнего столика.
Наташа побледнела в носу совсем как Виктор.
— То есть ты теперь за неё?
Лидия Петровна открыла сумку. Конверт лежал под платком, рядом с квитанцией за свет и пачкой «Каптоприла». Она достала его, вытащила деньги не считая и положила на середину стола, в мелкую тарелку, куда Наташа складывала чеки.
— Это за меня, — сказала она. — И за гвоздики не считай.
— Мам!
— Что «мам»? У меня имя есть.
Зоя не смотрела на деньги. Смотрела на Лидию.
— Не надо.
— Надо.
— Вам жить.
— Всем жить.
Наташа встала так резко, что стул ударил Славика по колену.
— Ну отлично. Папа при жизни с ней, после смерти ты с ней. Красиво.
— Не ори.
— А я не ору. Я вижу.
— Ты видишь, когда тебе удобно.
Наташа схватила тетрадь. У двери задержалась на секунду, обернулась к Славику, будто ждала, что он тоже встанет и скажет что-нибудь взрослое. Славик поднялся, но ничего не сказал, только посмотрел на Лидию долго — не зло, устало. Внук натянул капюшон.
— Ты потом сама ко мне не приходи, — сказала Наташа.
— Я и не собиралась сегодня, — сказала Лидия Петровна.
Дверь кафе хлопнула.
Паша выдохнул:
— Ну вы, девки, даёте.
— Помолчи, — сказала Зоя.
Торт всё-таки поставили. Лидии налили чай. Руки у неё немного тряслись, и чашка звякнула о блюдце.
— Вы деньги заберите.
— Не заберу.
— Я не просила.
— Знаю.
— Наташа потом…
— Потом будет потом.
Между ними оставался один стул, на котором лежала чья-то чёрная шапка. Лидия взяла шапку, переложила на подоконник и пересела ближе. Не вплотную, но так, чтобы не кричать через пустоту.
— Он таблетки пил или опять под язык и пошёл? — спросила она.
Зоя посмотрела недоверчиво.
— Пил. Последний год сам следил. Я в коробочку раскладывала.
— Мне тоже обещал следить. Потом находила в карманах.
— В куртке у него всегда было. Особенно маленькие белые.
— Потому что думал: если в кармане, значит лечится.
Они замолчали. Сосед рассказывал Паше, как в морге перепутали время выдачи. Администраторша собирала пустые тарелки. Скатерть в одном месте промокла от компота, и Зоя машинально положила туда салфетку.
— Он Наташу не бросал, — сказала Зоя.
Лидия поставила чашку.
— Я знаю.
— Нет, не знаете. Он после её звонков на балкон выходил. Курил, хотя бросил. Я ему говорила: дай сколько можешь, но не езди ночью. А он: «Она же не тебе звонит».
— Он мне тоже так говорил.
Зоя кивнула, будто получила ответ на вопрос, который давно держала при себе.
— Я тогда злилась на вас.
— За что?
— Что вы трубку не берёте, когда она вам звонит. Думала: мать родная, могла бы сама.
Лидия усмехнулась.
— А я злилась, что вы берёте.
— Ну вот.
Они посмотрели на тарелку с деньгами. Наташина тетрадь исчезла, а деньги остались лежать неровной пачкой.
К шести народ начал расходиться. Паша долго искал шапку, потом нашёл на подоконнике и сказал, что кто-то её спрятал. Сосед забрал пакет с пирожками для жены. Администраторша принесла счёт на доплату за чайники — восемьсот рублей. Зоя полезла в сумочку, но Лидия взяла две пятисотки из тарелки и отдала первая.
— Сдачу не надо? — спросила администраторша.
— Надо, — сказала Зоя.
Лидия Петровна взяла двести рублей и положила обратно к деньгам.
У выхода Зоя держала пакет с контейнерами: котлеты, хлеб, кусок торта. Вид у неё был такой, будто она ждала автобус не туда.
— Я вам завтра верну.
— Не надо завтра.
— Тогда после девяти дней.
— Посмотрим.
— Лидия…
Она впервые назвала её по имени.
— Что?
— У меня дома его фотографии остались. Может, вам какие-нибудь?
Лидия хотела сразу ответить: «Ничего мне от него не надо». Правильно, удобно, ровно. Но вспомнила маленькую фотографию, где Виктор держит Наташу на руках у старого фонтана. Фотография осталась у него, потому что он забрал альбом «на вечер» и не вернул.
— Если есть где Наташа маленькая — не сейчас. Потом.
— Поищу.
Из кафе вышла администраторша с мусорным пакетом:
— Женщины, дверь закрываю.
Они отошли к остановке. Лидия достала телефон. От Наташи было три пропущенных и сообщение: «Можешь не звонить».
Она погасила экран и убрала телефон в сумку. Автобус подошёл почти сразу, старый ПАЗик с табличкой «Центр — Больница». Зое было в другую сторону.
— Вам на каком?
— На шестом.
— Он редко ходит.
— Я знаю.
Лидия поднялась в автобус, заплатила сорок рублей и села у окна. Зоя осталась на остановке с пакетом, с прямой спиной, в сером костюме, который к вечеру помялся на локтях.
Телефон в сумке снова завибрировал. Лидия не достала его. Автобус дёрнулся от остановки.
Она развернула салфетку, которую взяла со стола и сама не заметила. На ней остался след крема. Скомкала и сунула в карман пальто, туда же, где лежал аптечный чек.
