Галина Андреевна приехала без звонка. В прихожей у Марины стояли коробки, на стене белел прямоугольник от снятой картины. Мать сразу поняла: дочь не пугает и не торгуется. Она действительно уезжает.
— Значит, решила, — сказала Галина Андреевна, не снимая пальто.
— Решила.
— Куда?
— В Ярославль. На полгода. Там мастерская и курсы керамики.
Марине был сорок один, но рядом с матерью она сразу становилась девочкой, которая опять всё сделала не так.
— В сорок один люди обычно уже знают, чем будут заниматься.
— Я знаю. Буду учиться делать посуду.
— Ты главный бухгалтер.
— Уже нет.
Галина Андреевна прошла на пустую кухню. В автобусе она два часа подбирала спокойные слова, но теперь они кончились.
— Жизнь не черновик, Марина. Ты всё время начинаешь заново. Институт бросила, от Игоря ушла, теперь работу и город меняешь. А годы идут.
— У всех идут.
— У меня они особенно хорошо шли. За тобой.
Фраза вылетела сама — короче и честнее всех заготовленных речей.
Марина положила пузырчатую плёнку на коробку.
— Сколько?
— Что сколько?
— Сколько лет я тебе должна?
— Не передёргивай.
— Ты приехала взыскать долг. Давай посчитаем.
— Я приехала, потому что ты опять всё ломаешь.
— Я уезжаю лепить чашки.
— В сорок один год!
— А когда можно?
Галина Андреевна хотела сказать: в двадцать. Но в двадцать Марина уже растила Антона и заочно училась после материнского: «Ребёнку нужен отец». Развелась она только в тридцать восемь — тоже вопреки матери.
— Раньше надо было думать, — сказала мать.
— Я думала. Только твой голос всегда думал громче.
— Конечно. Теперь во всём я виновата.
— Не во всём. Но тебе нравится быть причиной. Даже когда тебя не просили.
Это было несправедливо. Галина Андреевна любила делами: сидела с внуком, давала деньги, мыла дочери окна. Слова могли соврать, а чистая кастрюля — нет.
— Я из-за тебя в Ленинград не уехала, — сказала она. — Меня брали на курсы при фабрике. Я тогда шила лучше всех в ателье. Но тебе было пять, ты постоянно болела. Я осталась.
Марина села напротив.
— Мне было восемь.
— Что?
— Когда ты окончательно отказалась. Я слышала, как тётя Лида уговаривала тебя ехать всей семьёй. Ты сказала, что боишься общежития, маленькой зарплаты и что папа без тебя загуляет. Потом увидела меня в коридоре и сказала: «Вот из-за неё и не еду».
Галина Андреевна не помнила этой фразы. Или помнила слишком хорошо — усталым голосом молодой женщины, которая боялась попробовать и не справиться.
— Ты всё не так поняла.
— Конечно.
— Я не могла рисковать семьёй.
— Могла. Не захотела. Это разные вещи.
Мать встала.
— Тебе легко. Ты всегда уходишь, когда трудно.
— Да. Иногда это единственное, чему я у тебя не научилась.
В прихожей Галина Андреевна надела сапоги. Марина не удерживала. Это унижало больше всего.
Она уже взялась за дверь, когда Марина спросила:
— Ты хочешь, чтобы я осталась, или чтобы признала, что испортила тебе жизнь?
— Я хочу, чтобы хоть кто-нибудь сказал, что мне тоже было трудно.
— Тебе было трудно, мам. Только я не обязана прожить так же.
Мать ушла. На площадке она несколько секунд ждала, что дверь откроется. Дверь не открылась.
Дома Виктор смотрел хоккей и, как всегда, пережидал женино молчание.
— Маринка уезжает, — сказала Галина Андреевна.
— Знаю.
— И молчал?
— Она просила не вмешиваться.
— Все теперь умные.
Виктор выключил телевизор.
— Она боится, что рядом с тобой снова станет маленькой и останется.
— Меня она боится?
— Не тебя. Себя рядом с тобой.
— Я ради неё от Ленинграда отказалась.
Виктор посмотрел на неё.
— Нет, Галя. Ты боялась, что я один загуляю. Я уговаривал ехать, а ты решила, что я тебя выгоняю.
Ночью она достала папку с выкройками. Бумага пожелтела. Потом она вспомнила частное ателье, куда не ушла из-за страха потерять стаж, и мастерскую, которую не открыла из-за кредита. Семья каждый раз была удобной причиной: она не могла возразить.
Два дня она не звонила. На третий узнала у внука, что машина придёт в субботу в девять, и сама купила автобусный билет. Трижды ошиблась в номере карты, но помощи у Марины не попросила.
В субботу без десяти девять мать стояла у дочериного подъезда. Грузчики уже выносили коробки.
— Если ты опять отговаривать… — начала Марина.
— У тебя посуда лежит под книгами. Я не могла оставить это без присмотра.
Она сняла пальто и принялась командовать грузчиками. Марина сначала спорила, потом махнула рукой. Они работали почти без слов.
Когда квартира опустела, Галина Андреевна почувствовала привычное желание сказать: «Ещё не поздно». Одной фразы хватило бы, чтобы дочь снова начала оправдываться и перестала быть взрослой.
— Я не из-за тебя не поехала, — сказала мать.
Марина повернулась.
— Я знаю.
— Нет. Я испугалась чужого города, маленькой зарплаты и того, что Виктора уведут. Потом сделала тебя причиной. Так было приличнее.
Марина молчала.
— Я тебе завидую. Ты можешь выглядеть дурой и всё равно ехать. Я всю жизнь боялась, что люди скажут, а ты в сорок один отправляешься чашки лепить.
Марина засмеялась сквозь слёзы.
— Только не реви, — строго сказала мать. — Грузчики вернутся из любопытства.
— Поедешь со мной?
— Нет.
Ответ прозвучал быстро. Марина кивнула, не обидевшись.
— Я в Ярославле была. Там зимой ветер.
— Куплю шапку.
— Нормальную купи.
Во дворе Марина будто собралась обнять мать. Галина Андреевна по привычке поправила ей воротник, потом опустила руки.
— Звони, когда захочешь, — сказала Марина. — Не когда надо проверить.
Машина исчезла за домом. Раньше Галина Андреевна стояла бы до последнего, словно от её взгляда зависела дорога. Теперь развернулась раньше.
У калитки грузчик тащил пустую тележку. Галина Андреевна придержала ему тяжёлую створку и не стала объяснять, куда уехала её дочь и почему на этот раз её не нужно было возвращать.
