Николай Степанович сообщил сыну о передаче мастерской так, будто всё уже было решено.
— В понедельник поедем к нотариусу. Оформим на тебя долю и сменим вывеску.
Павел счищал старый клей с переплёта. Он помогал по субботам, а отец называл это «привыкать к делу». Привыкание длилось пятнадцать лет.
— Какую долю?
— Всю. А что тянуть? Мне шестьдесят восемь, глаза садятся. Будешь хозяином.
— Пап, я не буду хозяином.
Николай Степанович взял книгу и поморщился.
— Клей снимают к краю, а не как картошку чистят.
— Мы сейчас не про клей.
— А про что? Ты мой сын, руки есть, мастерскую знаешь. Клиенты тебя знают.
Клиенты знали Павла как «сына Николая Степановича». Мастерская работала сорок семь лет: дед переплетал газеты, отец чинил книги и альбомы. Он говорил, что бумага терпит всё, кроме спешки и сырости.
Павел был звукорежиссёром в филармонии. Отец называл это «крутить ручки». В детстве сын хорошо клеил форзацы и резал картон, поэтому Николай Степанович не допускал, что тот выберет другое.
— Я не хочу мастерскую, — сказал Павел.
— Не хочешь сейчас. Потом благодарить будешь.
— Мне сорок два. Когда наступит это «потом»?
— Когда устанешь бегать со своими колонками.
Павел положил скребок.
— Я не бегаю. Я работаю.
— Работа должна после тебя оставаться. Вот книга — её через пятьдесят лет откроют. А твой шум выключили, и нет его.
— Поэтому ты пятнадцать лет всем говоришь, что я вернусь?
Отец поднял голову. На стене висели дед за станком, молодой Николай и двенадцатилетний Павел с первым переплётом. Других фотографий сына не было.
— Я никому ничего не говорю.
Вошла постоянная клиентка и обрадовалась: «Павлуша уже принимает дела?» Отец ответил раньше сына: «Потихоньку». Павел надел куртку и ушёл.
Вечером мать позвонила спросить, зачем он поднял отцу давление.
— Я не возьму мастерскую.
— Я знаю. И он знает. Просто надеется, что ты устанешь сопротивляться.
— Почему ты молчишь?
— Если бы я всегда говорила вслух всё, что знаю, мы бы до серебряной свадьбы не дожили.
В воскресенье Николай Степанович сообщил за ужином, что аренду подняли почти вдвое. Для субсидии надо было обновлять документы и вентиляцию.
— Вот поэтому и надо передавать молодому, — сказал отец. — Ему программы проще дадут.
— Мне ничего не дадут, потому что я не подам документы.
— Подашь.
— Нет.
Мать ушла на кухню: мужчины опять разговаривали со старыми версиями друг друга.
— Ты хочешь закрыть мастерскую — закрывай, — сказал Павел. — Хочешь работать — работай. Но не делай вид, что решение должен принять я.
— Я тебе готовое дело отдаю.
— Ты отдаёшь мне свою жизнь и требуешь, чтобы я её доносил.
Николай Степанович отодвинул стул.
— Красиво научился говорить среди артистов.
— А ты красиво называешь долгом то, чего я не обещал.
Отец ушёл в комнату. Павел остался сидеть. Из кухни вышла мать и тихо спросила:
— Ты в понедельник сможешь зайти к нему?
— После этого?
— Именно после этого люди обычно и нужны.
Два дня мастерская была закрыта. На третий Павел приехал сам. Отец перебирал инструменты.
— Пришёл проверять, не пропил ли наследство?
— Пришёл вернуть тебе мастерскую.
— Она и так моя.
— Тогда решай сам. Без меня. Закрывай, переезжай, работай дома, бери кредит. Только не говори потом, что сын не продолжил и поэтому всё кончилось.
— Думаешь, я вывески боюсь снять?
— Ты боишься проснуться и понять, что к десяти никто не придёт.
Коробка с кнопками упала на пол.
— У меня семья есть.
— Только семье ты нужен как мастер. Просто сидеть рядом не умеешь.
— А ты умеешь?
Павел тоже приезжал лишь помогать. Полезность была их способом не разговаривать.
Они молча собрали кнопки. Потом Николай Степанович спросил:
— Если закрою, ты будешь доволен?
— Нет.
— Тогда чего добиваешься?
— Чтобы это был твой последний рабочий день, а не мой первый.
На следующий день отец сам отказался продлевать аренду и обзвонил клиентов: «Работаем до тридцатого». Про сына и возраст не объяснял.
Люди просили взять последние книги. Отец всем отказывал, кроме старой учительницы со школьным журналом: «Журнал не книга».
Три недели они работали вместе — не для передачи, а для закрытия. Павел упаковывал оборудование, отец браковал фотографии станков: «Всё кривое, потому что музыка в голове».
Прессы и резак продали. Инструменты отец хотел забрать домой, но мать отдала балкон помидорам. Николай Степанович сначала обиделся, потом рассмеялся. Павел впервые слышал, как родители обсуждают своё будущее не через него.
За два дня до закрытия отец пришёл в филармонию и сел в пустом зале, пока Павел настраивал концерт.
— Ты чего здесь?
— Мать выгнала. Мешаю полы мыть.
— Концерт вечером.
— Я знаю. Хотел посмотреть, что ты крутишь.
Павел объяснил пульт и микрофоны. Отец слушал сосредоточенно, потом спросил:
— И всё это нельзя один раз настроить и больше не трогать?
— Нельзя. Люди каждый раз играют по-разному.
— Ненадёжная система.
Отец вскоре ушёл.
В последний день Николай Степанович выдал заказы и вернул предоплату. Клиентке, которая заплакала, велел не разводить сырость рядом с бумагой.
В шесть Павел закрыл дверь. Пустое помещение стало непривычно звонким.
— Ну, — сказал он. — Всё?
Отец прошёл по мастерской, проверил окна и выключил свет.
— Всё.
Ключи он передал арендодателю сам и на вывеску не оглянулся.
— Ко мне поедешь? — спросил Павел.
— Зачем?
— Просто так.
Отец посмотрел подозрительно, будто «просто так» было сомнительным видом деятельности.
— Сегодня концерт у нас. Можешь послушать.
— Тот, где ненадёжная система?
— Она самая.
Николай Степанович согласился.
На концерте отец увидел, что сын не просто крутит ручки. Павел ловил каждый звук и подавал знаки музыкантам. После него тоже что-то оставалось — не на полке, а в людях, которые на несколько минут начинали дышать одновременно.
В последнем номере зашумел микрофон. Павел быстро перестроил звук, зал ничего не заметил. Отец заметил и наклонился вперёд, как над сложным переплётом.
После концерта отец встал со всеми, но хлопать начал чуть позже. Павел увидел его из-за пульта.
Николай Степанович просто продолжал стоять, пока в зале не включили свет.
