«Проходите, мама, папа. Вот она, эта бездельница, лежит после работы на диване и ничего не делает! Ужин не готов, дома бардак!» — муж привёл своих родителей на помощь, чтобы те вправили мне мозги. А когда свёкор расправил плечи и подошёл к невестке…
Богдан с грохотом поставил тарелку на стол и снова заявил, что жена обязана готовить ему полноценные ужины. Марина лишь напомнила, что они работают одинаково, а половину своей зарплаты он недавно потратил на ненужные диски для машины.
Не добившись своего, Богдан объявил, что больше не притронется ни к грязной посуде, ни к стирке. Он был уверен: жена быстро сдастся и снова начнёт его обслуживать. Но Марина не спорила и не устраивала скандалов. Она просто мыла свою тарелку, стирала только свои вещи и спокойно наблюдала, как квартира постепенно заполняется его грязными рубашками, носками и посудой.
Когда попытка пристыдить жену перед коллегой провалилась, Богдан решил позвать родителей. Матери он пожаловался, что Марина якобы морит его голодом, заставляет ходить в мятой одежде и совершенно не уважает мужа. Родители пообещали приехать и немедленно объяснить невестке, как должна вести себя «правильная жена».
К их приезду Богдан специально перестал выносить мусор и оставил на кухне гору грязной посуды. Он хотел, чтобы увиденное окончательно настроило родителей против Марины.
Именно в тот день у неё выдалась тяжёлая смена в ветеринарной клинике. Вернувшись домой без сил, Марина легла на диван, укрылась пледом и закрыла глаза.
Вскоре громко щёлкнул замок. В квартиру вошли Богдан, его мать и отец.
— Проходите, мама, папа! Вот она, эта бездельница, лежит после работы на диване и ничего не делает! Ужин не готов, дома бардак! — торжествующе объявил Богдан.
Николай Андреевич расправил плечи и тяжёлой походкой направился к невестке. Марина медленно подняла на него глаза, а за спиной свёкра Лариса Сергеевна молча поставила пакеты на пол.
Он уже набрал воздуха для новой тирады, когда в комнате произошло то, чего Богдан никак не мог предвидеть…
Николай Андреевич вдруг развернулся к сыну.
— Пакет дай.
Богдан даже не понял.
— Какой пакет?
— Для мусора. Ты же специально его не вынес, я правильно понял?
В комнате стало тихо. Марина приподнялась на локте. Лариса Сергеевна медленно перевела взгляд с мужа на сына.
— Пап, ты чего? Я вас позвал не мусор выносить.
— Я слышал, зачем ты нас позвал. Пакет где?
Богдан усмехнулся, будто отец неудачно пошутил.
— Под раковиной.
Николай Андреевич молча прошёл на кухню. Оттуда почти сразу донёсся скрип дверцы, шорох пакета, а затем его голос:
— Иди сюда.
— Да что начинается-то?
— Богдан.
Отец редко повышал голос. Ему это было не нужно. В семье знали: если он произносит имя таким тоном, спор лучше отложить.
Богдан нехотя пошёл следом.
Марина села на диване и поправила плед на коленях. После смены ломило поясницу, в висках тяжело стучало. Последние два часа в клинике пришлось помогать сразу в двух кабинетах, потому что одна сотрудница не вышла. Всё, чего Марина хотела сейчас, это душ, тишина и хотя бы двадцать минут не разговаривать ни с кем.
Вместо этого в её кухне стояли трое родственников мужа и разбирали мешок с мусором.
— Вот, — Николай Андреевич кивнул на переполненное ведро. — Берёшь за края и несёшь вниз.
— Я знаю, как мусор выносить.
— Тогда почему он тут?
— Потому что мы договорились, что я ничего по дому не делаю.
Отец посмотрел на него с таким искренним удивлением, будто услышал нечто совершенно новое.
— С кем договорились?
— Ну… я сказал Марине.
— А она согласилась?
Богдан замолчал.
— Вот и я про то же.
Лариса Сергеевна наконец вмешалась:
— Коля, мы вообще-то приехали разобраться, а ты сразу на Богдана набросился.
— Я и разбираюсь.
— Мама правильно говорит, — оживился сын. — Вы посмотрите на квартиру. Посмотрите на кухню. Она же вообще ничего не делает!
Николай Андреевич обвёл взглядом стол. На нём стояли две кружки Богдана, тарелки с засохшим соусом, сковорода, которую тот использовал три дня назад, упаковка от готовых котлет и стакан с чайной ложкой внутри.
Потом отец открыл сушилку над раковиной.
Там стояли две чистые тарелки, небольшая кастрюля и одна кружка.
— Маринины? — спросил он.
Богдан поджал губы.
— Наверное.
— А эти чьи?
— Какая разница?
— Большая. Ты нас вызвал судить человека. Я хочу понять, за что.
Богдан схватил мусорный пакет.
— Да понял я! Сейчас вынесу!
— Не сейчас. Сначала объясни.
— Что объяснить?
Николай Андреевич опёрся ладонями о край стола.
— Ты матери сказал, что Марина перестала готовить, стирать, убирать и вообще тебя человеком не считает. Я ещё по телефону спросил: ты сам-то дома что делаешь? Помнишь, что ответил?
Богдан отвернулся.
Лариса Сергеевна насторожилась.
— А что он ответил?
— Что работает больше Марины и почти всё оплачивает.
Марина впервые за весь разговор посмотрела прямо на мужа.
Вот этого она не знала.
Богдан сразу заметил её взгляд.
— Ну началось. Я сказал не совсем так.
— Как именно? — спросила Марина.
— Какая теперь разница?
— Мне интересно.
— Я сказал, что на мне много расходов.
Марина кивнула.
— Хорошо. Какие?
— Коммуналка.
— Мы платим пополам.
— Машина.
— Машина твоя.
— Мы на ней вместе ездим!
— За последние две недели я ездила один раз до магазина.
— Вот! Ездила же.
Николай Андреевич поднял руку.
— Подождите. Без базара. Богдан, продукты кто покупает?
— Оба.
— За последнюю неделю?
Сын ничего не ответил.
Марина сказала:
— Я.
— До этого?
— По-разному. Чаще я.
— Готовил когда последний раз?
— Яичницу делал.
— Когда?
Богдан раздражённо дёрнул плечом.
— Ну не помню я даты!
— Я помню, — спокойно сказала Марина. — В прошлое воскресенье. Себе.
Лариса Сергеевна посмотрела на сына.
— Богдан, ты мне сказал, что она вообще перестала готовить.
— Так мне и перестала!
— После того как ты заявил, что посуду больше мыть не будешь, — напомнила Марина.
— Потому что мужик не должен после работы стоять у раковины!
Николай Андреевич вдруг хмыкнул.
Не зло. Скорее недоверчиво.
— Кто тебе это сказал?
— Ну вообще-то это нормально.
— Я тридцать семь лет после работы у раковины стоял.
— Ты другое поколение.
— Очень удобное объяснение.
Лариса Сергеевна нахмурилась:
— Коля, не надо сейчас строить из себя образцового хозяина. Я прекрасно помню, сколько раз тебя просила кран починить.
— Кран я мог неделю чинить. Но свои носки по квартире не раскладывал и тарелку до плесени не держал.
— Да какая плесень! — взорвался Богдан. — Вы что, реально приехали меня воспитывать?
Николай Андреевич посмотрел на него.
— А кого?
Этот вопрос почему-то прозвучал для Богдана обиднее всего.
Он постоял секунду, затем резко затянул пакет и вышел в коридор.
Хлопнула входная дверь.
Лариса Сергеевна тяжело опустилась на кухонный стул.
— Вот ведь характер.
Марина встала с дивана.
— Я вам чай поставлю.
Свекровь сразу подняла голову:
— Сиди.
— Мне нетрудно.
— Я сказала, сиди. Ты после работы только пришла.
Эта фраза прозвучала настолько непривычно, что Марина остановилась.
Лариса Сергеевна сама налила воду в чайник, потом оглядела стол и поморщилась.
— Господи, Богдан… В детстве заставить кружку помыть было невозможно.
Николай Андреевич сел напротив неё.
— Вот с этого места подробнее.
— А что подробнее? Ты будто не знаешь.
— Я знаю. Марина, похоже, нет.
Лариса Сергеевна вздохнула.
— Я сама виновата. Мне проще было сделать, чем двадцать раз повторять. Потом школа, институт. Всё казалось: вырастет, сам поймёт.
Марина ничего не ответила.
Ей сейчас совершенно не хотелось участвовать в неожиданном семейном признании. Тем более превращать вечер в суд, где сначала судили её, а теперь подсудимого просто поменяли местами.
— Лариса Сергеевна, — сказала она, — я не хочу доказывать, что Богдан плохой. Он не плохой. Я просто больше не хочу жить так, будто у меня после работы начинается вторая смена.
Свекровь кивнула не сразу.
— А раньше тебя устраивало?
— Нет. Раньше я терпела.
Входная дверь снова хлопнула.
Богдан вернулся.
— Всё? Вынес. Теперь довольны?
Николай Андреевич посмотрел на сына.
— Садись.
— Не хочу.
— Тогда стой.
— Пап, хватит командовать. Это вообще моя семья.
— Правильно. Твоя. Поэтому мы сейчас допьём чай и уйдём. Разбираться дальше будете сами.
Богдан явно ожидал другого.
— И всё?
— А что ты хотел?
— Чтобы вы объяснили ей!
— Что?
— Как семья строится!
Отец пожал плечами.
— Я тебе могу объяснить, как у нас строилась. Мать готовила чаще. Я мыл посуду. Она стирала. Я развешивал. Большую уборку делали в субботу вместе, если не ругались. Если ругались, всё равно делали, только молча. Денег когда не хватало, решали вдвоём, что покупать. Никто никому тарелку в качестве наказания не оставлял.
Лариса Сергеевна посмотрела на мужа.
— Про развешивание ты сейчас красиво добавил. Половину вещей развешивала я.
— Хорошо. Половину.
Марина неожиданно улыбнулась.
Даже Лариса Сергеевна не удержалась.
Только Богдан не улыбался.
— Отлично. Все против меня.
— Я не против тебя, — сказала мать. — Я просто не знала, что ты мне половину не рассказал.
— Потому что если всё рассказывать, вы бы начали вот это.
— Какое «это»?
— Делать из меня виноватого.
Марина медленно подошла к кухне и встала в дверях.
— Богдан, никто тебя не делает виноватым. Ты сам сказал: больше ничего по дому не делаешь. Я сказала: хорошо, тогда я тоже не буду делать твою часть. Всё.
— В семье так не живут.
— Согласна.
Он будто не ожидал согласия.
— Вот!
— Поэтому я уже неделю жду, когда ты предложишь другой вариант.
— Я предлагал! Ты готовишь, я…
Он осёкся.
— Ты что? — спросил отец.
— Я деньги зарабатываю.
Марина устало потёрла висок.
— Мы получаем почти одинаково.
— У меня премии бывают.
— А у меня дополнительные смены.
— Вот опять считаешь каждую копейку!
— Не я начала разговор про деньги.
Лариса Сергеевна перевела взгляд на мужа. Николай Андреевич едва заметно покачал головой.
Богдан понял, что поддержки не будет.
Тогда он сделал то, что обычно делал в споре, который начинал проигрывать: резко сменил правила.
— Хорошо. Хотите равноправие? Будет равноправие. Вообще всё пополам. Деньги пополам, продукты пополам, коммуналка пополам. Каждый сам себе готовит, стирает, гладит. И никаких потом «купи по дороге», «оплати интернет», «заедь в магазин».
Марина посмотрела на него.
— Договорились.
Ответ прозвучал слишком быстро.
Богдан даже переспросил:
— Что?
— Договорились.
— Марин, — осторожно сказала Лариса Сергеевна, — может, не надо сгоряча?
— Я не сгоряча. Мне подходит.
Николай Андреевич поднялся.
— Вот теперь сами.
Он надел куртку, а перед уходом вдруг остановился возле сына.
— Только одно запомни. Если предлагаешь правила, по которым собираешься жить, будь готов, что другой человек согласится.
Богдан промолчал.
Родители ушли около девяти.
Марина приняла душ, достала из холодильника контейнер с гречкой, разогрела его и поела на кухне.
Богдан всё это время демонстративно сидел в комнате.
Он явно ждал, что жена позовёт его.
Она не позвала.
Когда Марина мыла свою тарелку, он всё-таки появился.
— Это вот теперь так будет?
— Ты сам предложил.
— Нормальные люди могли бы просто помириться.
— Я не понимаю, что для тебя означает «помириться».
— Ты перестаёшь устраивать этот цирк.
— А ты?
— А что я?
Марина выключила воду.
— Вот именно.
На следующий день Богдан с энтузиазмом начал новую жизнь.
По дороге с работы он купил себе пельмени, хлеб, колбасу, яйца и несколько банок газировки. Свои продукты сложил на отдельную полку холодильника и даже переставил Маринину сметану, чтобы провести невидимую границу.
Марина не сказала ни слова.
Вечером он сварил половину пачки пельменей и специально ел в комнате перед телевизором.
На третий день пельмени закончились.
На четвёртый выяснилось, что хлеб тоже имеет неприятное свойство заканчиваться.
На пятый Богдан обнаружил, что чистых носков осталось две пары.
Марина наблюдала за этим без злорадства. Ей самой новая система неожиданно дала ощущение свободного пространства. После работы она могла заехать в магазин, купить то, что хотела именно она, приготовить еду на два дня и не думать, достаточно ли большая порция для взрослого мужчины, который вечером способен сказать: «Что-то мяса мало».
Она стала ложиться раньше.
Перестала утром собирать по ванной Богдановы вещи.
Перестала проверять, осталось ли у него что-нибудь на завтрак.
Квартира при этом не превратилась в идеальное место. В общей комнате время от времени появлялись его кружки, на стуле росла одежда, возле дивана лежала зарядка, о которую он сам дважды споткнулся.
Марина убирала только то, что мешало ей.
Сначала Богдан воспринимал всё это как войну.
Потом начал уставать.
В субботу утром Марина проснулась от грохота стиральной машины.
Богдан впервые за много месяцев запустил стирку самостоятельно.
Она вышла в ванную и обнаружила рядом с машиной гору одежды.
— Ты светлое с тёмным вместе положил?
— А что?
— Ничего.
— Марина.
— Что?
— Там что-то может случиться?
Она посмотрела на торчащий из барабана белый воротник рубашки.
— Может.
— И ты молчишь?
— Ты же хотел всё самостоятельно.
Он несколько секунд смотрел на неё, потом открыл машинку и начал вытаскивать вещи.
— Какая температура нужна?
Марина улыбнулась.
— На ярлыках написано.
— Очень смешно.
— Я не смеюсь.
Он действительно прочитал ярлыки.
Потом двадцать минут сортировал одежду.
Вечером Марина услышала, как он по телефону жалуется матери:
— Нет, мам, не надо приезжать. Да нормально всё. Просто она теперь принципиальная стала… Нет, я не голодный.
Пауза.
— Мам, я сказал, не надо ничего готовить.
Ещё пауза.
— Ну если уже сделала…
На следующий день Лариса Сергеевна приехала с большой сумкой.
В ней были котлеты, суп в контейнере, сырники и банка солёных огурцов.
— Я просто мимо ехала, — объявила она с порога.
Марина посмотрела на сумку, потом на свекровь.
— Конечно.
Лариса Сергеевна смутилась.
— Тебе тоже котлеты положила.
— Спасибо, но не надо.
— Почему?
— Потому что потом получится, что Богдан самостоятельно ведёт хозяйство, только вы ему три раза в неделю еду привозите.
Свекровь поджала губы.
— Мне что, родного сына не кормить теперь?
— Кормите, если хотите. Я не запрещаю. Просто это уже будет ваш выбор, а не моя обязанность.
Лариса Сергеевна хотела ответить резко, но в этот момент из комнаты вышел Богдан.
— О, мам! А я думал, вечером приедешь.
Марина посмотрела на него.
Свекровь тоже.
— Ты знал, что я приеду?
Богдан замялся.
— Ну ты вчера сказала…
— Ты же сказал: «не надо».
— Ну так ты сама решила.
Лариса Сергеевна поставила сумку на пол.
Несколько секунд она смотрела на сына так, будто заново вспоминала весь вчерашний разговор.
— Значит так. Котлеты оставлю. Суп тоже. Остальное заберу.
— Зачем?
— Затем. Я не служба доставки.
— Мам, ну началось.
— Вот именно, началось.
Марина ушла в комнату. Она совершенно не хотела становиться зрителем следующего семейного воспитательного мероприятия.
Через десять минут входная дверь закрылась.
Богдан появился в комнате с контейнером котлет.
— Довольна?
Марина отложила телефон.
— Чем?
— Мать на меня обиделась.
— Я её не просила.
— Ты специально при ней сказала.
— Я сказала то, что думаю.
— Ты могла промолчать.
— А ты мог сам приготовить.
Богдан поставил контейнер на стол.
— Знаешь, у тебя вообще никакой гибкости.
— Возможно.
Он уже собрался спорить дальше, но передумал.
Следующая неделя оказалась спокойнее.
Не лучше. Именно спокойнее.
Богдан научился запускать стиральную машину, купил гладильную доску, которую прежде считал совершенно ненужной, и однажды вечером сорок минут воевал с рубашкой.
Марина видела происходящее из кухни.
— Рукав сначала, — сказала она.
Он поднял голову.
— Чего?
— Сначала рукав прогладь. Потом остальное.
— Я сам разберусь.
— Хорошо.
Через пять минут он тихо спросил:
— А воротник?
Марина показала.
Не потому что сдалась. И не потому что снова собиралась его обслуживать.
Просто объяснить человеку, как пользоваться утюгом, было для неё совсем не тем же самым, что гладить вместо него.
Это различие Богдан, кажется, начал понимать.
Но главная проблема никуда не исчезла.
Общие дела.
Пол в квартире всё равно нужно было мыть. Ванную чистить. Пыль протирать. Покупать средство для посуды, туалетную бумагу, порошок, губки, мусорные пакеты.
В воскресенье утром Марина достала ведро и начала мыть коридор.
Богдан прошёл мимо.
Потом вернулся.
— Ты же говорила, всё пополам.
— Говорила.
— А сейчас моешь весь коридор.
— Потому что мне грязно.
— Тогда потом не говори, что всё делаешь одна.
Марина выпрямилась.
— Хорошо. Помой ванную.
— Почему я?
— Потому что я мою коридор.
— А если мне ванная не кажется грязной?
Марина поставила швабру в ведро.
— Вот об этом нам и нужно поговорить.
Богдан сразу напрягся.
— Только не начинай.
— Я не начинаю. Я заканчиваю.
Он усмехнулся.
— Что заканчиваешь?
— Игру в «каждый сам за себя». Она работает с носками и тарелками. С квартирой не работает.
— И что ты предлагаешь?
— Разделить общие дела.
— График повесить?
В его голосе прозвучала насмешка.
— Можно без графика. Я беру кухню и коридор. Ты ванную и комнату. Пылесосим по очереди. Продукты для дома покупаем пополам. Готовить можем кто когда хочет. Если готовим на двоих, второй после этого моет посуду.
Богдан прислонился плечом к стене.
— Прям предприятие.
— Зато понятно.
— А просто нормально жить нельзя?
— Я именно это и предлагаю.
— В нормальной семье никто не считает, кто сколько раз ванну помыл.
Марина посмотрела на него.
— В нормальной семье и не приходится считать, потому что оба что-то делают.
Он скривился.
— Опять двадцать пять.
— Богдан, я не хочу ругаться. Ответь только: ты согласен?
— Нет.
— Хорошо.
Он явно ждал продолжения.
Марина взялась за швабру.
— И всё?
— Всё.
— Тебе вообще всё равно?
— Нет.
— Тогда почему ты такая спокойная?
Марина снова поставила швабру.
— Потому что я уже устала объяснять. Я не собираюсь заставлять тебя мыть ванну. Ты взрослый человек. Но я тоже взрослый человек и могу решить, в каких условиях готова жить.
— Это угроза?
— Нет.
— А звучит как угроза.
— Потому что ты привык считать угрозой любое моё «нет».
Он ушёл в комнату, сильно толкнув дверь.
Вечером они почти не разговаривали.
Утром Богдан ушёл раньше обычного.
Следующие два дня он демонстративно не притрагивался ни к одному общему делу.
Марина тоже.
В среду вечером она пришла с работы и увидела на кухне Николая Андреевича.
Свёкор стоял возле окна с отвёрткой и снимал ручку, которая давно болталась.
— А вы как вошли?
— Богдан ключ дал. Сказал, ручка сломалась.
Марина сняла куртку.
— Она полгода болтается.
Николай Андреевич посмотрел на неё поверх очков.
— Понятно.
— Он дома?
— В магазин ушёл.
Свёкор докрутил винт, несколько раз проверил ручку и убрал инструмент.
— Марина, можно вопрос?
— Конечно.
— Вы разводиться собрались?
Она не ожидала такой прямоты.
— Не знаю.
— Богдан вчера сказал, что ты его из дома выгоняешь.
Марина прикрыла глаза.
— Я его не выгоняю.
— Я так и понял.
— Я сказала, что не могу бесконечно жить в квартире, где один человек считает бытовые дела обязанностью другого.
Николай Андреевич кивнул.
— Он у нас упрямый.
— Я тоже.
— Вижу.
Свёкор помолчал.
— Только ты меня не пойми неправильно. Я не пришёл его сдавать. Он сын мой. Я за него переживаю.
— Это нормально.
— Но знаешь, что меня больше всего задело в тот вечер?
Марина ждала.
— Не посуда.
Он застегнул футляр с отвёртками.
— Он нас привёл сюда как комиссию. Не разговаривать с тобой. А давить. Это плохая привычка. Сегодня родители, завтра друзья, потом кто-нибудь ещё. В семье так нельзя.
Марина ничего не сказала.
Эту мысль она сама несколько дней старалась не формулировать слишком чётко.
Не потому что боялась.
Просто если назвать проблему своим именем, дальше пришлось бы решать, что с ней делать.
Вернулся Богдан.
Увидев отца, он обрадовался.
— Сделал?
— Сделал.
— Я же говорил, там пять минут.
— Поэтому полгода не мог?
— Пап…
Николай Андреевич надел куртку.
— Сам остальное чинить будешь.
— Какое остальное?
— Что сломается.
— Да я не про это.
Богдан посмотрел на Марину.
— Вы уже поговорили?
— Поговорили, — ответил отец.
— Ну?
— Что «ну»?
— Ты ей объяснил?
Николай Андреевич устало снял очки.
— Богдан, тебе двадцать девять лет. Я не могу каждый раз приезжать и объяснять твоей жене то, что ты сам не можешь ей объяснить.
— Да всё я могу!
— Тогда объясняй.
— Пап, ты опять встаёшь на её сторону.
— Я сейчас вообще ухожу.
Он действительно ушёл.
Богдан долго смотрел на закрытую дверь.
Потом повернулся к Марине.
— Ты и отца настроила.
— Я ничего ему не говорила, пока он сам не спросил.
— Конечно.
— Хочешь, позвони ему сейчас.
— Не надо.
— Тогда зачем обвиняешь?
Он опустился на стул.
Впервые за последние недели Богдан выглядел не злым, а растерянным.
— Я не понимаю, как мы до этого дошли.
Марина села напротив.
— Я понимаю.
— Ну давай. Расскажи.
— Я долго делала больше, чем хотела. Потом начала просить тебя помогать. Ты воспринимал каждую просьбу как претензию. Потом решил вообще ничего не делать, чтобы я сдалась. Когда я не сдалась, позвал родителей.
Богдан потёр лицо.
— Если так перечислить, конечно, звучит…
— А как это ещё перечислить?
— Не знаю.
Он замолчал.
Марина тоже.
Ей хотелось услышать от него что-нибудь простое: «Я перегнул». Но Богдан долго не говорил.
Наконец спросил:
— И что теперь?
— Ты мне скажи.
— Нет. Ты же уже всё решила.
— Я решила только, что по-старому не будет.
— А если я не хочу жить по твоему графику?
— Предложи другой.
— Чтобы не считать каждый стакан.
— Хорошо.
— Чтобы без вот этого «ты сегодня обязан».
— Хорошо.
Богдан поднял на неё глаза.
— Ты на всё согласна?
— На любой вариант, где мы оба отвечаем за дом.
— А если кто-то устал?
— Второй подхватывает. Потом наоборот.
— А если не хочется готовить?
— Не готовим. Заказываем. Едим бутерброды. Я никогда не требовала первое, второе и компот.
Он усмехнулся.
— Я требовал.
— Было дело.
Богдан провёл ладонью по столу.
— Ладно. Давай попробуем.
Марина не улыбнулась и не бросилась его обнимать.
— Давай.
В тот вечер он вымыл ванную.
Плохо.
На зеркале остались разводы, за корзиной для белья лежала пыль, а коврик Богдан почему-то повесил сушиться прямо на дверь.
Марина увидела, но переделывать не стала.
На следующий день он приготовил макароны с фаршем.
Фарша оказалось столько, что макароны в нём почти потерялись.
— Я не рассчитал, — признался Богдан.
— Ничего.
— Есть будешь?
— Буду.
После ужина Марина собрала тарелки.
Богдан поднялся.
— Оставь.
— Ты готовил.
— Я помню.
Он помыл посуду.
Три дня всё шло почти идеально.
На четвёртый Богдан пришёл поздно, бросил одежду на стул и оставил кружку в комнате.
На пятый не купил продукты, хотя обещал.
Марина почувствовала знакомое раздражение.
Раньше она бы либо молча сходила в магазин сама, либо устроила ссору.
Теперь просто спросила:
— Ты поедешь за продуктами?
— Завтра.
— Мы договаривались сегодня.
— Я устал.
— Я тоже.
— Марин, один раз можно?
Она посмотрела на него.
— Можно. Тогда сегодня ужина нет. Я себе ничего не покупала.
Богдан помолчал.
Через десять минут снова надел куртку.
— Что взять?
Она перечислила.
Он вернулся через сорок минут с двумя пакетами.
Без скандала.
Это был маленький эпизод, который раньше Марина даже не заметила бы. Теперь заметила.
Но до настоящего спокойствия было далеко.
Через неделю Богдан сорвался.
Причина оказалась совершенно бытовой.
В субботу утром он собирался встретиться с друзьями и обнаружил, что его любимая толстовка лежит в корзине для грязного белья.
— Марина, ты сегодня стирать будешь?
— Завтра.
— Мне эта вещь нужна.
— Постирай.
— Из-за одной толстовки машинку гонять?
— Положи ещё вещи.
— Какие?
Марина посмотрела на корзину.
— Твои.
— Вот опять начинается!
Он резко швырнул крышку корзины.
— Что начинается?
— Ты специально ничего моего не трогаешь.
— Мы договорились каждый стирает своё.
— Можно же иногда по-человечески!
Марина почувствовала, как внутри поднимается злость.
— По-человечески это попросить: «Марин, если будешь стирать, положи мою толстовку». А не ждать, что она сама окажется чистой.
— Да всё тебе надо словами проговаривать!
— Да. Представь себе.
— Раньше понимала без слов.
— Раньше я всё делала сама.
Богдан замолчал.
Вот она, точка, в которую они постоянно возвращались.
Не к ужинам.
Не к носкам.
Не к грязной ванной.
Ему по-прежнему казалось, что нормальная семейная жизнь устроена тогда, когда многие вещи происходят сами собой. Чистая одежда появляется в шкафу. Еда оказывается в холодильнике. Заканчивающийся порошок заменяется новым. День оплаты коммунальных услуг кто-то помнит.
Пока этим «кто-то» была Марина, Богдан даже не замечал объёма происходящего.
Теперь замечал.
И ему это не нравилось.
Он поднял толстовку.
— Хорошо. Сам постираю.
Марина кивнула.
Через два часа он ушёл к друзьям в другой одежде.
Вернулся вечером тихий.
— Отец звонил, — сказал он.
Марина ждала продолжения.
— Спросил, как дела.
— И?
— Я сказал, нормально.
— Хорошо.
Богдан сел рядом.
— Потом спросил, научился ли я пользоваться стиральной машиной.
Марина прыснула.
Богдан тоже засмеялся.
Напряжение, державшее их почти месяц, впервые отпустило хотя бы на несколько минут.
Через несколько дней приехала Лариса Сергеевна.
На этот раз без сумок.
Она привезла только небольшой контейнер пирога.
— Это всем, — строго сказала она ещё в прихожей.
Богдан закатил глаза.
— Мам, мы поняли.
— Я ничего не говорю.
— Именно поэтому страшно.
За столом разговаривали о работе, о машине Николая Андреевича, о соседях родителей. Никто не обсуждал семейные обязанности.
Уже перед уходом Лариса Сергеевна задержалась возле Марины.
— Я на тебя тогда обиделась.
— Я поняла.
— А потом подумала… Ты ведь права была.
Марина хотела ответить, но свекровь продолжила:
— Не во всём. Вот это ваше «каждый своё» мне всё равно не нравится.
— Нам уже тоже.
Лариса Сергеевна удивилась.
Марина улыбнулась.
— Переделали систему.
— Какую ещё систему?
— Теперь просто договариваемся.
— И получается?
Марина посмотрела в комнату, где Богдан спорил с отцом о каких-то автомобильных деталях.
— Через раз.
Свекровь засмеялась.
— Значит, семья.
Николай Андреевич услышал.
— Лариса, не учи больше никого семейной жизни.
— Я тебя сейчас сама научу.
Они ушли, продолжая препираться на лестничной площадке.
Богдан закрыл дверь.
— Я до сих пор не понимаю, зачем вообще их позвал.
Марина надела перчатки и начала складывать посуду в раковину.
— Ты был уверен, что они меня отругают.
— Был.
— Почему?
Он задумался.
— Потому что мама всегда говорила, что жена дом держит.
— А отец?
— Отец обычно молчал.
— Оказалось, зря.
Богдан взял у неё тарелку.
— Давай я.
— Почему?
— Ты пирог резала.
— Серьёзная нагрузка.
— Не спорь.
Марина отдала тарелку.
В начале следующей недели у неё снова выдалась тяжёлая смена.
Домой Марина ехала с одним желанием: снять обувь и лечь.
По дороге она вспомнила, что в холодильнике почти пусто.
Раньше мысль моментально породила бы цепочку: магазин, ужин, посуда, контейнер на завтра.
Теперь Марина достала телефон.
«Я поздно. Еды нет».
Ответ пришёл через минуту.
«Разберусь».
Она даже не стала уточнять как.
Дома пахло жареным луком.
Богдан стоял у плиты в старой футболке и помешивал что-то в сковороде.
На столе лежали нарезанные огурцы, хлеб и пачка сметаны.
— Что это? — спросила Марина.
— Картошка.
— Вижу.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Не ожидала.
— Сам не ожидал.
Он попробовал кусочек и поморщился.
— Солить надо было раньше?
— Можно и сейчас.
Марина сняла куртку.
— Я сначала полежу.
Богдан на секунду замер.
Когда-то именно эта картина стала поводом привести родителей: жена пришла после работы и легла на диван.
Теперь он только кивнул.
— Лежи. Минут через пятнадцать будет готово.
Марина дошла до комнаты, укрылась пледом и закрыла глаза.
Через несколько минут Богдан крикнул с кухни:
— Марин!
Она открыла глаза.
— Что?
— Салат делать?
— Не надо.
— Точно?
— Точно.
— Тогда я тоже не буду. Сил нет.
— И правильно.
На кухне снова зашипела сковорода.
Марина улыбнулась и закрыла глаза.
