— Никому ты со своими прицепами не нужна! Сгниёшь в однушке с кошками! — выкрикнул Костя и хлопнул дверью.
В прихожей со стены упал пластиковый рожок. Алина осталась с кухонным полотенцем в руке, а из детской выглянули десятилетний Матвей и шестилетняя Анька с одноухим плюшевым зайцем.
Матвей спросил, вернётся ли дядя Костя. Анька обрадовалась, услышав «нет»: он выключал её мультфильмы и говорил, что она громко дышит. Потом девочка уточнила, почему их назвали прицепами и не грузовики ли они.
Алина обняла детей.
— Вы мои главные пассажиры. Просто теперь мы меняем маршрут.
Три года отношений постепенно превратились в тиранию. Костя считал себя благодетелем разведённой женщины с двумя детьми, требовал идеальной тишины и порядка. Последней каплей стал услышанный разговор: он уверял друга, что Алина никуда не денется, потому что с двумя «хвостами» её никто не возьмёт. В тот же вечер его костюмы оказались за дверью.
Вскоре пришло известие о наследстве от двоюродного дяди Иннокентия Петровича. На заброшенной автобазе Алине передали ржавые ключи от горчично-жёлтого ПАЗ-672 с выцветшей надписью «Экскурсионный».
Дядя Кеша превратил автобус в самодельный дом: вместо рядов сидений стояли диван, деревянный стол, кухонный уголок и двухъярусная кровать. Пахло деревом, бензином и сушёными травами. Машина была на ходу — хозяин перебрал двигатель и следил за шасси.
Наследство появилось как раз тогда, когда деньги стали особенно важны. Алина зарабатывала дизайном на фрилансе, а заказы приходили неравномерно. Продать странную машину было бы практичнее, но внутри ПАЗика она впервые после ухода Кости почувствовала не страх, а пространство для выбора. Старый автобус не обещал лёгкой жизни, зато никому не позволял решать за неё.
У Алины имелась категория D: несколько лет назад отец, владевший небольшой маршрутной фирмой, уговорил сдать экзамен. Она положила руки на пухлый руль, увидела в лобовом стекле июньское небо и решила:
— Мы поедем на море.
Дети приняли идею восторженно. Матвей назвал автобус броневиком, Анька поселила зайца на верхней полке и назначила себя штурманом. Знакомый механик сменил масло, проверил узлы и карбюратор. Алина освежила жёлтую краску, сын через трафарет вывел название «Попутный ветер». Внутри появились занавески, подушки, гирлянда и запас консервов.
Они выехали на рассвете. ПАЗик шёл не быстрее шестидесяти, зато за окнами медленно менялась страна. На третий день, под Воронежем, автобус чихнул и заглох у соснового леса. Связи не было, а в двигателях Алина разбиралась лишь настолько, чтобы залить омывающую жидкость.
Пока дети рисовали, Алина сидела на ступеньке и слышала внутри голос бывшего: куда полезла, сидела бы дома. Она уже представляла дорогой эвакуатор и возвращение, которое Костя обязательно назвал бы доказательством своей правоты.
Поэтому появившийся вдали мотоцикл показался не романтическим знаком, а обычным шансом безопасно выбраться из беды.
Это был старый «Урал» с коляской, набитой пустыми бидонами. Водитель, грузный мужчина лет пятидесяти в брезентовой куртке, остановился, снял шлем и без всяких вопросов полез под открытый капот в задней части автобуса, будто каждый день встречал на трассе жёлтые ПАЗики с занавесками.
— Бензина в карбюраторе нет, — сказал он через минуту. — Насос, скорее всего. Мембрана. Дело недорогое, но тут я тебе не помогу, у меня в коляске мёд, а не запчасти. — Он вытер руки о траву, обошёл машину и вдруг присел у переднего колеса. Подёргал что-то, посмотрел на палец. — А вот это ты видела? Трубка тормозная потеет. Ты с детьми на этом сколько уже едешь?
— Третий день, — ответила Алина.
Он не стал ничего говорить, только посмотрел на Аньку, которая высунулась из двери с зайцем, и это было хуже любых слов. Алина вспомнила, как знакомый механик Толя перед выездом менял масло и крутил карбюратор, а на её вопрос про тормоза махнул: «Дядька твой машину держал в порядке, доедешь». И как она обрадовалась этому ответу, потому что денег на серьёзную диагностику всё равно не было.
Мужчину звали Равиль. Он уехал в село и через час вернулся не сам: за ним пришёл разбитый бортовой «газон» со тросом, а из кабины вылез невысокий мужик в резиновых тапках на босу ногу — Степан, хозяин шиномонтажа и придорожной забегаловки на выезде из Каменки. Тащить автобус девять километров он согласился сразу, а вот цену назвал так спокойно, что Алина поняла: торговаться бессмысленно, тут раз в месяц случается такая удача.
В Каменке они встали во дворе шиномонтажа, между двумя штабелями покрышек и вагончиком с надписью «Кафе. Обеды». Матвей ходил вокруг с видом человека, у которого сломался личный броневик. Анька немедленно нашла в дальнем углу двора трёхцветную кошку и потеряла интерес к дороге.
Степан снял насос, разобрал, показал порванную мембрану, потом полез под передок, долго молчал и вылез уже другим.
— Насос я тебе поставлю к вечеру, тут ерунда. А тормоза так ехать нельзя. Трубку менять, цилиндр правый сопливит, накладки на пределе. И контур один, машина восемьдесят второго года, тут не так, как у легковых. Считай сама: запчасти по разборам искать, что-то из Воронежа везти, работа моя.
Он назвал сумму. Она была чуть меньше того, что Алина отложила на всю поездку, включая обратную дорогу, еду и жильё у моря. Алина стояла и считала в голове, и цифры не сходились ни при каком раскладе.
— А продать не думала? — спросил Степан, вытирая руки. — Я бы взял. Не за большие деньги, честно скажу, но взял бы. Поставил бы у трассы, стол внутри, кофе, чебуреки. Такие сейчас в моде, я видел в интернете. И тебе не тащить эту радость домой на верёвке.
Он сказал это без нажима, по-хозяйски, и это было самое разумное предложение за весь день. Алина отказалась так быстро, что сама услышала в своём голосе не силу, а испуг.
К вечеру насос стоял на месте, автобус завёлся и басовито затряс всем корпусом, и от этого стало почти хорошо. Они поужинали в кафе — Степанова жена Люба положила детям по две котлеты, — а потом Алина в вагончике за пять минут договорилась с Любой, что нарисует им нормальную вывеску и меню вместо фанеры с корявыми буквами, а Степан за это скинет с работы. Не решение, но хоть что-то.
А ещё в Каменке появилась связь. И примерно тогда, когда Алина водила пальцем по экрану, выбирая, у кого из знакомых просить в долг, Матвей сидел на ступеньке автобуса со своим дешёвым телефоном и звонил отцу. Потому что папа жил в Воронеже, до которого было девяносто километров, и потому что мама три часа считала деньги и не разговаривала.
Денис приехал на следующий день к обеду, на серой «Октавии», в чистой футболке, с двумя пакетами еды и складным зонтом от солнца, будто собирался остаться надолго. Дети не виделись с ним больше двух лет: он женился, переехал, звонил на дни рождения и присылал деньги, когда получалось. Анька сначала спряталась за Алину, потом узнала и повисла на нём. Матвей поздоровался за руку и покраснел.
Алина отвела сына за штабель покрышек.
— Ты зачем ему позвонил?
— Ты сказала, что мы, может, не доедем.
— Я сказала это не тебе. Я по телефону говорила. — Она услышала свой голос и не смогла остановиться. — Я тебя просила решать за меня? Ты через мою голову вызвал человека, который два года не появлялся. Ты вообще понимаешь, что ты сделал?
Матвей смотрел в сторону, на кошку, и по его лицу было видно, что он понял ровно одно: он сделал плохо и уже ничего не исправить. Он ушёл в автобус и до вечера не выходил.
Разговор с Денисом получился хуже, чем Алина готовилась. Он не кричал, не язвил, он ходил вокруг ПАЗика и задавал вопросы, на которые у неё не было ответов. Страховка есть? Техосмотр когда? Ты вообще на этой машине больше пятисот километров ездила до того, как посадила детей? Что бы ты делала, если бы отказали тормоза на спуске под Ельцом, а не насос на прямой?
— Я вижу, что ты не дура, — сказал он наконец, садясь на покрышку. — Я вижу, что ты за них всё делаешь. Но это не поездка, Алин, это лотерея. Ты в лотерею играешь на моих детях тоже.
— Твоих, — повторила она.
— Моих. Я знаю, как это звучит из моего рта. — Он потёр колено. — Давай так. Ремонт я оплачу. Не в долг, не подарок, просто оплачу. А детей я забираю на море сам. Мы с Мариной сняли на две недели домик в Кучугурах, там место есть. Ты доводишь свой броневик до нормального состояния и приезжаешь, как будешь готова. Или не приезжаешь, а мы их через две недели привезём домой.
Самое обидное было в том, что это звучало разумно. Алина стояла во дворе шиномонтажа, в пыли, с автобусом на домкрате, с сорока тысячами, которых у неё не было, и понимала, что любой человек со стороны выбрал бы вариант Дениса.
Она согласилась. Не сразу, к ночи, после того как посидела одна в автобусе, посмотрела на разложенные по столу карандаши Аньки и позвонила отцу, а отец сказал: «Дочь, ты машину знаешь? Нет. Значит, не спорь с тем, кто прав». Отец всю жизнь держал маршрутки и жалости к железу не испытывал.
Аньку пришлось уговаривать полтора часа. Она не хотела в машину, она хотела спать на верхней полке и быть штурманом, она сказала, что заяц в «Октавию» не влезет. Алина обещала догнать их к концу недели, обещала море, обещала, что автобус приедет прямо на песок, — и сама слышала, что обещает больше, чем может. Матвей собрал вещи молча и в дороге, судя по всему, тоже молчал.
Когда «Октавия» выехала со двора, Люба принесла Алине чебурек и сказала, что дети — они как трава, где полили, там и растут, и что она в семьдесят девятом тоже уезжала от мужа с двумя малыми, только не на автобусе, а на электричках. Алина кивала. Потом ушла в ПАЗик, легла на диван дяди Кеши и первый раз за поездку заплакала — тихо, коротко, чтобы никто не слышал, потому что слышать было некому.
Ночью пришло сообщение от Кости: «Ну что, накаталась? Позвони, я не злопамятный, могу приехать забрать». Она держала телефон в руке минуты три. В голове честно, без прикрас, встал вариант: тёплая квартира, кто-то другой решает про тормоза и деньги, а она молчит и терпит. Потом она удалила переписку и до утра читала на форуме, чем отличается ГТЦ от колёсного цилиндра.
Четыре дня в Каменке оказались самыми полезными за всё лето. Степан ездил на разборы в Воронеж и Лиски, привозил цилиндры, шланги, какие-то накладки, ругался, что на «шестьсот семьдесят второй» уже ничего не найти, и всё находил. Алина держала фонарь, подавала ключи, качала педаль, пока он прокачивал контур, и научилась отличать звук нормально работающего компрессора от неправильного. Вечерами рисовала вывеску: «У Степана. Домашние обеды», простые буквы, тарелка, стрелка, ничего лишнего, — и меню с ценами, которые Люба четыре раза меняла. Степан скинул с работы столько, что Алина сумела не тратить все деньги Дениса и оставить себе на бензин.
Дети звонили каждый вечер. Анька рассказывала про медуз, про то, что папина Марина умеет плести косички лучше мамы, и про свою двоюродную, вообще-то никакую не двоюродную, сестру Дашу, которой два года и которая всё хватает. Матвей говорил коротко, но с четвёртого дня начал сам присылать фотографии: пирс, катер, чайка, отец на надувном матрасе.
А на пятый вечер позвонил Денис.
— Слушай, я хочу с тобой поговорить нормально, до того, как ты приедешь, чтобы не при детях. — Он помолчал. — Матвей осенью в пятый идёт?
— В пятый.
— У нас тут школа хорошая, с уклоном. И дом свой, у него была бы своя комната. Я подумал: пусть год поживёт у меня. Он мальчик, ему отец нужен, а не... — Денис поискал слово и выбрал самое неудачное: — не постоянные твои переезды.
— Какие переезды, Денис? Мы одиннадцать лет живём в одной квартире.
— Ты понимаешь, о чём я. — Он снова помолчал. — Я не отбираю. Я предлагаю. И он, между нами, сам об этом заговорил. Спросил, есть ли у меня во дворе место, чтобы велосипед держать.
Алина села на ступеньку автобуса. Во дворе горела одна лампочка над воротами, летели мошки, где-то в вагончике Люба мыла посуду. Всё, что она делала эти четыре дня, все её тормозные шланги и вывески, вдруг перестали иметь отношение к делу. Она собиралась доказать, что доедет. А выяснилось, что доказывать надо совсем другое, и непонятно кому.
Она хотела сказать много. Сказала:
— Я приеду в субботу.
Ночью она всерьёз думала бросить автобус во дворе у Степана, купить билет на автобус до Ростова и оттуда добираться как получится, чтобы быть с детьми уже завтра. Утром она пошла к Степану и спросила, в силе ли ещё его предложение про покупку. Он сказал, что в силе, назвал цену, и цена была маленькая, но живая: этих денег хватило бы на билеты, на две недели у моря, на первый месяц осени без заказов.
— Только ты не сейчас решай, — сказал Степан, вытирая руки. — Я тебе тормоза сделал не для того, чтобы ты машину мне отдала. Доедь сначала.
Она уехала из Каменки в четверг утром. Люба сунула ей в дорогу банку огурцов и мёд Равиля. Степан долго объяснял, как теперь держать педаль на длинном спуске, и просил позвонить из Ростова.
Ехала она одна первый раз в жизни — если не считать двух кругов по автобазе с инструктором семь лет назад. ПАЗик шёл ровно, шестьдесят, шестьдесят пять на приличном асфальте. Без детей автобус звучал иначе: погромыхивала пустая посуда в шкафчике, стучала на ямах откинутая лесенка второго яруса, гирлянда качалась над лобовым стеклом. Под Каменск-Шахтинским её обошла фура и водитель весело просигналил, увидев надпись «Попутный ветер». В Ростове она заночевала на площадке у заправки, поставив будильник на полшестого, и во сне у неё крутились не тормоза, а фраза про велосипед во дворе.
В Кучугуры она приехала в субботу, к четырём. Спрашивала дорогу дважды, один раз чуть не села левым колесом в песок на съезде, потом всё-таки заглушила автобус у синего забора, за которым слышался Анькин голос.
Анька вылетела из калитки и врезалась в неё так, что Алина села на ступеньку. Матвей вышел следом, посмотрел на автобус, потрогал свежую краску на месте, где Степан менял трубку, и спросил:
— Ты сама доехала?
— Сама.
— Тормоза как?
— Работают. Один контур, поэтому на спусках надо аккуратно.
Он кивнул с уважением человека, который последние пять дней жил среди взрослых, разбирающихся в машинах.
Вечером Марина накрыла на веранде. Она оказалась совсем не такой, как Алина себе представляла: замотанная, с висящим на бедре ребёнком, с обгоревшим носом. Про автобус она сказала одно: «Я бы не решилась» — и по интонации было непонятно, комплимент это или диагноз. Денис жарил рыбу, шутил с Матвеем про катер, наливал Алине компот, и всё было почти нормально, пока дети не ушли смотреть кино в комнату.
— Ты извини за тот звонок, — сказал Денис, ставя тарелку в раковину. — Я плохо сказал.
— Ты сказал то, что думаешь.
— Я думал в понедельник. — Он вытер руки о шорты. — Аня две ночи просыпалась и звала тебя. Первую ночь Марина её укачивала, вторую я. И знаешь, я не понимал, что делать. Я вообще ничего не понимал. Марина мне утром сказала: ты, конечно, можешь взять Матвея на год, только имей в виду, что с ним будет то же самое, а у меня Даша.
— То есть тебе просто объяснили.
— Мне просто объяснили, — согласился он. — Но я и без Марины бы дошёл. Мне надо было пять дней, чтобы понять: я не отца им хочу быть, я хочу быть хорошим. Это разные вещи, и второе легче.
Алина молчала. Ей хотелось сказать что-нибудь такое, чтобы он запомнил на всю жизнь, — она весь Ростов такие фразы придумывала. Вместо этого спросила:
— А велосипед?
— Что велосипед?
— Матвей у тебя спрашивал, есть ли место для велосипеда.
Денис засмеялся, некрасиво, с облегчением.
— Он про мой велосипед спрашивал. Я ему обещал, что научу собирать заднюю втулку. — Он посмотрел на неё. — Алина, я не буду забирать. Но и назад в свою нору я не полезу. Я хочу их видеть. Каждое лето, месяц. И осенью на каникулы. И деньги — нормально, каждый месяц, а не когда получится.
— Хорошо, — сказала она.
Она сама не ожидала, что скажет это так быстро и так ровно. Внутри было мутно: два года она справлялась одна и привыкла думать, что это её жизнь, только её, и лето, и море, и жёлтый автобус. Теперь выходило, что месяц из каждого лета придётся отдавать, и не потому, что кто-то её переиграл, а потому что иначе будет хуже детям. Она посчитала это как считала сорок тысяч во дворе у Степана. Цифры сходились. Приятного в них не было.
— И ремонт я тебе не в долг давал, — добавил Денис. — Не надо мне возвращать. Ты все пять дней про это думала, я по глазам вижу.
— Я не буду возвращать, — сказала Алина. — Я решила ещё в Каменке. Мне это неприятно, но я не буду.
Ночевали дети в автобусе — Анька потребовала верхнюю полку, Матвей лёг на диване. Море шумело за двумя рядами домов, в открытые форточки лезли комары. Алина легла на кухонном уголке, подложив куртку.
— Мам, — сказал в темноте Матвей. — Ты на меня ещё злишься?
— Нет.
— Ты сказала, что я через твою голову.
Она приподнялась на локте. За окном кто-то тащил по улице ведро, металл скрёб по бетону.
— Я это зря сказала. Ты испугался и позвонил взрослому, всё правильно сделал. — Она помолчала. — Просто мне было стыдно, что ты испугался. Я хотела, чтобы вся эта поездка была весёлая, а вышло, что я поехала на машине, про которую ничего не знала.
— Теперь знаешь.
— Немного.
— Дядя Степан говорил, что тебе надо ещё передние сайлентблоки, — деловито сообщил Матвей. — Он сказал, до дома дотерпит, но осенью надо.
— Скажи мне это в сентябре, — попросила Алина. — Сейчас я не хочу про сайлентблоки.
Утром Денис с Мариной уехали в Темрюк за продуктами и взяли с собой Дашу, а Алина повела детей на пляж. Анька заняла первую линию, воткнула зайца в песок и запретила его трогать. Матвей полез на надувном матрасе далеко, до буйка, и Алина три раза кричала ему вернуться, и он три раза делал вид, что не слышит, и это было нормально и почти хорошо.
Днём позвонил Степан. Спросил, доехала ли. Потом помолчал и сказал, что жена его хочет ещё табличку с часами работы, и что если Алина сделает, он пришлёт денег, и что покупать автобус он уже не будет — не потому, что расхотел, а потому что нашёл вагончик дешевле.
— Так что вози детей, — сказал он. — Только не жадничай на тормозах, ладно?
Обратно домой Алина собиралась в конце августа: две недели дети оставались с отцом, а она возвращалась одна, чтобы к первому сентября всё было готово, и уже прикинула, что за эти две недели надо взять хотя бы два срочных заказа, работая с телефона в чужой кухне. Но пока до августа было далеко.
На четвёртый день Матвей попросил дать ему порулить.
— Тебе десять.
— Не по трассе. Тут двор.
Двор у синего забора был большой, песчаный, с одной сливой посередине. Алина посадила сына на своё место, поставила рядом табуретку, чтобы дотягивался, — не дотянулся, — и в итоге он сидел у неё на коленях и держал руль, а она давила педали и говорила, куда крутить. Анька встала сзади с палкой и командовала: «Левее! Ещё левее! Слива!»
ПАЗик медленно, ворча, разворачивался в песке.
— Стоп, — сказала Алина. — Всё, штурман, ещё раз с начала. И палкой мне не маши, я тебя в зеркале не вижу.
