В ту пятницу Денис уехал на корпоратив сразу после обеда. Я осталась дома одна и с тихой радостью вдохнула эту непривычную тишину старой квартиры. Никаких подстроек под чужое расписание, никаких вопросов «тебе чай или кофе». Просто вечер, который принадлежит только мне.
Разогрела остатки вчерашнего рагу, поела у окна, глядя, как фонарь освещает мокрый асфальт двора. Потом включила французскую мелодраму, которую давно хотела посмотреть без комментариев вслух.
Фильм затянул, но ближе к десяти глаза начали слипаться. Я потянулась за телефоном — и тут пришло сообщение: «Тут скучно, уеду раньше. Буду через час».
Сердце приятно дрогнуло. Захотелось сделать так, чтобы к его возвращению дома было по-настоящему тепло и уютно. Чистая постель после долгого дня — мелочь, но из тех, что сразу меняют настроение.
Я открыла шкаф в коридоре, достала свежий серо-голубой комплект и прошла в спальню.
Быстро сняла старое бельё, бросила в корзину. Осталось только заправить новую простыню как следует — поглубже, чтобы ни один угол не вылез ночью. Матрас тяжёлый, ортопедический. Привычным движением я приподняла угол…
...и у меня глаза на лоб ПОЛЕЗЛИ...
На деревянных ламелях, ровно посередине его половины кровати, лежала прозрачная папка-уголок. Сверху на ней лежала связка из двух ключей с синей таблеткой от домофона. Ключи были не наши. Наши висят в коридоре на крючке, и таблетка у нас красная, вся затёртая. Её ещё бабушка покупала, когда в подъезде ставили новую дверь.
Я опустила матрас и постояла над ним. Потом снова подняла, подпёрла плечом и вытащила папку.
«Договор найма жилого помещения». Квартира-студия, улица Гагарина, дом 14, квартира 37. Двадцать четыре тысячи в месяц, залог столько же. Срок найма с первого марта. Наниматель Ковалёв Денис Андреевич. Внизу его подпись с длинным хвостиком у буквы «в». Этот хвостик я знаю лучше собственного почерка.
С первого марта. А на дворе конец сентября.
Я села на голый матрас прямо в халате и начала считать, хотя считать особо было нечего. Семь месяцев. Сто шестьдесят восемь тысяч, и ещё залог. Почти двести.
В марте Денис начал ходить на бадминтон. Сказал, что Витя из логистики позвал, у них по четвергам зал с семи до девяти, а после игры «посидим немного». Купил ракетку за четыре с половиной тысячи, я тогда поворчала, что за такие деньги можно было и попроще взять. Ракетка до сих пор стоит в коридоре за обувницей, в чехле.
Я пошла в коридор и расстегнула чехол. Струны тугие, обмотка на ручке белая, ни пятнышка. Туба с воланами: все шесть на месте, перья целые.
Застегнула чехол и поставила ракетку ровно так, как она стояла.
Потом я долго соображала, почему эта папка лежала именно под матрасом. Всё личное Денис возит в машине, в бардачке: документы, чеки, зарядки. Три дня назад он отогнал машину в сервис, потому что в подвеске что-то стучало. Значит, из бардачка всё это переехало сюда. Меня он не боялся. Бельё я меняю по пятницам, а сегодня собиралась поменять только потому, что он уехал. Наверное, он думал, что я сделаю это завтра, при нём, и он успеет всё переложить.
Я открыла мессенджер и написала Лене: «Лен, ты не спишь? Тут такое». Посмотрела на это «такое» и стёрла. Лена сразу спросила бы, кто она. А я не знала.
Время было без двадцати одиннадцать. Он приедет в одиннадцать с чем-то.
Я застелила новую простыню, как и собиралась, заправила её поглубже со всех сторон. Надела наволочки, расправила пододеяльник. Серо-голубой, он мне всегда нравился. А потом положила папку ему на подушку, ключи сверху, ровно посередине. Как в гостинице кладут шоколадку.
Ушла на кухню и выключила свет везде, кроме вытяжки.
Замок щёлкнул в двадцать три двенадцать.
— Оль, ты не спишь? — Шуршание, скрипнула дверца шкафа. — Я тебе «Наполеон» привёз, там его никто не ел, я в салфетку завернул, только он немного помялся...
Он вошёл на кухню с этой салфеткой в руке. От него пахло улицей и чужим кальянным дымом из ресторана. Положил торт на стол передо мной, наклонился поцеловать, я отвернулась, и губы попали в висок.
— Ты чего?
— Иди в спальню.
— Зачем?
— Иди.
Он пошёл. Сначала было тихо. Потом я услышала, как звякнули ключи. Потом снова стало тихо, и тянулось это так долго, что я успела развернуть салфетку. «Наполеон» и правда помялся, крем выдавился сбоку.
Денис вернулся с папкой и сел напротив, а папку положил на стол между нами, как будто мы в банке.
— Оль.
— Кто она?
— Никто. Там никого нет.
— Сто шестьдесят восемь тысяч за никого.
— Сто девяносто два, — сказал он. — С залогом.
И сам понял, что сказал. Закрыл лицо руками и потёр глаза.
— Бадминтон, — сказала я.
— Ну... да.
— Ты хоть раз играл?
— Один раз. В апреле. С Витей, правда с Витей. Он... ну, он в курсе.
Вот тут мне стало по-настоящему плохо. Витю из логистики я видела два раза в жизни, на дне рождения Дениса и на свадьбе у кого-то из их отдела. Витя знал, а я нет.
— Поехали, — сказал Денис.
— Куда?
— Туда. Я вызову такси. Посмотришь сама. Я не хочу, чтобы ты тут до утра сидела и придумывала.
— Я уже придумала.
— Вот поэтому и поехали.
Машина пришла через шесть минут, белая «Шкода», в салоне пахло ёлочкой-освежителем. Ехали двенадцать минут. Всё это время Денис смотрел в свое окно, а я в своё. Улица Гагарина оказалась за трамвайным кольцом: обычная панельная девятиэтажка, у подъезда разбитая лавочка и чей-то велосипед, пристёгнутый к трубе. Денис приложил синюю таблетку к домофону так привычно, что меня это задело больше, чем договор.
Седьмой этаж. Он открыл дверь, пропустил меня вперёд и включил свет.
Комната метров на девятнадцать. Раскладной диван, не разложенный, сверху сложен клетчатый плед. У окна стол, на столе лампа на прищепке и огромный фанерный щит, а на щите пазл, собранный где-то на две трети: зимний пейзаж, охотники с собаками спускаются с холма, внизу люди на катке. Недособранное небо лежало кучками в крышке от коробки, по оттенкам серого. В углу стояла гитара. Его старая гитара, с наклейкой «Кино» на деке. Я была уверена, что её давно продали, ещё когда мы только съехались.
На подоконнике стояли чайник, одна кружка, банка растворимого кофе и коробка рафинада.
Кружка была одна.
Я прошла в ванную. Одно полотенце, серое. Мыло. Ни шампуня, ни зубной щётки, ни одной заколки. Открыла шкаф: его старая толстовка с капюшоном и пустые вешалки. Потом я наклонилась и заглянула под диван. Там была пыль и одинокий кусочек пазла. Мне стало так стыдно, что я выпрямилась слишком резко и стукнулась локтем о подлокотник.
Денис стоял в дверях и в квартиру не проходил.
— Я сюда прихожу и сижу, — сказал он. — Собираю вот это. Иногда бренчу. Иногда просто лежу и смотрю в потолок. В полдесятого выхожу. В десять я дома, ты же знаешь.
— А дома нельзя лежать и смотреть в потолок?
— Дома ты.
Он сказал это и сразу же:
— Не так. Я не так сказал.
— А как?
Он наконец зашёл, сел на край дивана и начал вертеть в пальцах тот кусочек, который я выкатила из-под дивана.
— Ты с ковида работаешь из дома. В большой комнате. Я прихожу — ты дома. В субботу ты дома, в воскресенье дома. Я захожу в душ, выхожу, ты спрашиваешь: «Всё нормально?» Всё нормально, Оль. Просто иногда надо, чтобы никто не спрашивал. Вообще никто. Ни ты, ни мама, ни начальник. Час. Два.
— И ты не мог мне это сказать.
— А ты бы что подумала?
— Не знаю.
— Ты бы подумала, что я ухожу.
— А ты не уходишь?
— Я каждый четверг возвращаюсь, — сказал он. — Я поэтому и возвращаюсь нормальным.
Я вспомнила, как несколько часов назад стояла посреди нашей тихой квартиры и радовалась, что никто не спрашивает «тебе чай или кофе». Вспомнила и разозлилась на себя за то, что вспомнила. Вслух я этого не сказала.
— Премию в феврале тебе срезали, — сказала я вместо этого.
— Срезали. Наполовину.
— А ты мне сказал, что целиком.
Он промолчал.
— А вторая половина — это вот этот диван.
— Залог и первые месяцы. Дальше я с зарплаты...
— С какой зарплаты, Денис? Мы два года копим на кухню. Я гарнитур себе в телефоне уже выбрала. Я каждый месяц туда перевожу, а ты переводил меньше и говорил, что бензин подорожал.
— Бензин тоже подорожал.
Я засмеялась. Нехорошо засмеялась, потому что ничего смешного тут не было, а остановиться не могла. Денис смотрел на меня и не знал, что делать с этим кусочком пазла в руке.
Ключи я забрала себе. Он видел, но ничего не сказал.
Домой мы ехали молча, и водитель попался такой же молчаливый. Я легла на диван в большой комнате, прямо на свои рабочие бумаги, так и не сдвинув их. Денис полночи ходил по квартире. Один раз подошёл к двери, постоял и ушёл.
Утром он жарил сырники, хотя сырники у нас всегда жарю я. Жарил неправильно, на слишком сильном огне, снаружи они подгорели, а внутри остались сырыми. Я съела два.
— Расторгай, — сказала я.
— Хорошо.
Он даже не стал спорить. И я, помню, подумала: вот и всё, это было так просто.
В воскресенье я поехала к Лене. Она живёт на другом конце города, в новом доме с консьержем, и у неё всегда пахнет кондиционером для белья. Я рассказала всё, от папки до кусочка пазла под диваном. Лена слушала, подперев щёку рукой, и ни разу меня не перебила, что вообще-то на неё не похоже.
— Одна кружка, — повторила она.
— Одна.
— Оль. Двадцать четыре тысячи в месяц на пазлы.
— Ну.
— Ты же не маленькая. Кружку можно помыть и убрать. Щётку можно принести с собой. — Она налила мне ещё чаю. — Мой Серёжа тоже в своё время на рыбалку ездил. Три года ездил. Рыбы я ни разу не видела.
Про Серёжу я знала. Про Серёжу знали все, кто был на её сороковом дне рождения, когда та женщина позвонила прямо во время тоста. Лена его потом простила, они живут вместе до сих пор, у них собака и дача. Но про чужих мужей с тех пор она говорит одинаково.
— Там правда никого нет, — сказала я.
— Ты была там один раз. Ночью. Когда он сам тебя туда привёз.
Всю дорогу домой я об этом думала. В метро открыла на телефоне карту и нашла ту девятиэтажку. Посмотрела, сколько от неё до его работы: сорок минут на машине. Какой смысл снимать для любовницы квартиру на другом конце города от работы? А какой смысл вообще снимать квартиру, чтобы лежать и смотреть в потолок? Я не понимала ни того, ни другого.
В понедельник вечером Денис позвонил хозяйке при мне, включив громкую связь. Хозяйку звали Тамара Петровна, голос у неё был спокойный, как у школьной завучихи. По договору уведомлять о выезде надо за месяц, объяснила она, октябрь оплачивается в любом случае, а залог при досрочном расторжении не возвращается, «вы же подписывали, Денис Андреевич, там пункт шесть-два».
— Я помню, — сказал Денис.
— Жалко, — сказала Тамара Петровна. — Вы аккуратный.
Он положил трубку.
— Значит, ещё месяц бадминтона, — сказала я.
— Я туда не поеду. Ключи у тебя.
— Вещи надо забрать.
— Заберу в последний день. С тобой, если хочешь.
Мы поехали туда тридцатого октября, в субботу, на его машине, которую к тому времени уже починили. Он сложил в пакет толстовку, полотенце и чайник. Гитару взял в руку. С пазлом пришлось повозиться: разбирать его он не стал, мы кое-как вынесли щит вдвоём, держа его ровно, как поднос, и уложили на заднее сиденье. Недособранное небо в крышке ехало у меня на коленях. Дома щит никуда не поместился, и Денис поставил его стоймя за шкаф в спальне. Кусочки у края начали осыпаться прямо на ламинат, и он долго собирал их с пола по одному.
Ключи с синей таблеткой я сама отдала Тамаре Петровне. Она проверила счётчики, заглянула под диван и сказала: «Чисто». Я не удержалась и улыбнулась, а Денис не понял, чему.
В ноябре он был дома каждый вечер.
Надо сказать, вёл он себя безупречно. Приходил в семь, мыл посуду, спрашивал, как прошёл мой день, и дослушивал до конца. По выходным мы ездили в «Леруа» и смотрели плитку для кухни, хотя денег на кухню теперь не было, и оба это знали. Однажды он даже предложил сходить в кино, сам, без всякого повода.
Только посуду он мыл очень долго. Одну сковородку минут по десять, под горячей водой, пока я не заходила и не закрывала кран. Мусор выносил и пропадал на сорок минут. Говорил: «Встретил соседа снизу, заговорились». Сосед снизу, дядя Гена, разговаривает только о своей «Ниве» и о давлении, больше пяти минут его никто не выдерживает.
И я тоже заметила кое-что за собой, хотя признаваться в этом не хотелось. Раньше, когда он уходил в четверг, я выключала в большой комнате верхний свет, садилась с ногами на диван и работала под лампой, с какой-нибудь передачей фоном. Теперь в четверг он был дома, и вечером я ловила себя на том, что прислушиваюсь, где он, что делает, не надо ли ему чего. Хотя он ни о чём не просил.
В один из вечеров он опять ушёл с мусором. Прошло двадцать минут, потом тридцать. Я подошла к окну.
Его машина стояла во дворе под фонарём, тем самым, который освещает мокрый асфальт. Двигатель был выключен, фары не горели. Денис сидел за рулём. Телефон в руках не светился. Просто сидел и смотрел перед собой, на гаражи.
Я стояла у окна минут десять, и за это время он ни разу не пошевелился. Потом он вышел, пискнул сигнализацией и пошёл к подъезду. Я быстро отошла от окна и села за стол с ноутбуком, будто работаю.
— Дядя Гена? — спросила я.
— Дядя Гена, — сказал он.
Я видела это ещё два раза. Во вторник и в следующий четверг, в восемь вечера, как раз в то время, когда раньше у него был «бадминтон».
В тот четверг я спустилась к нему. В тапках, в куртке прямо поверх домашней футболки. Постучала в стекло со стороны пассажира. Он вздрогнул, будто его поймали, и разблокировал дверь.
Я села. В машине было холодно, стёкла изнутри начали запотевать.
— Ты чего? — спросил он.
— Ничего. Посидеть.
Мы посидели. На гаражи падал мокрый снег, первый в этом году, и тут же таял.
— Ты тут каждый четверг? — спросила я.
— Не каждый.
— Денис.
— Почти каждый.
— Двигатель хоть заведи, замёрзнешь.
— Тогда соседи подумают, что я кого-то жду.
Я хотела спросить, кого он может ждать, и не стала. Сама же сказала «посидеть», значит, надо сидеть.
— Та квартира ещё сдаётся? — спросила я минут через пять.
Он повернулся ко мне.
— Нет. Тамара Петровна через неделю сдала. Студентам каким-то.
— Ну и ладно. Найди другую.
Он смотрел на меня так, будто я заговорила по-китайски.
— Оль, я не...
— Подожди. Я не договорила. — Я сама не знала, что скажу дальше, и говорила медленно. — С общих денег не надо. Кухня подождёт, мы её и так не делаем. Будешь платить из своих, и из этих своих на кухню будешь откладывать меньше, я посчитаю, сколько. И никаких больше Вить. Никакого бадминтона. Будешь говорить: я у себя.
— «У себя», — повторил он.
— Ну а как ещё. Не «на работе» же.
— И ты не будешь думать, что я...
— Буду, — сказала я. — Наверное, буду, какое-то время. Лена вот думает, и я буду. Но это уже моё дело.
Он долго молчал. Потом протёр ладонью запотевшее лобовое стекло, хотя ехать никуда не собирался.
— А ракетку можно продать? — спросил он. — На «Авито». Она почти новая.
— Продавай, — сказала я. — Полторы тысячи хотя бы в кухню вернутся.
Он засмеялся, в первый раз за полтора месяца по-настоящему, а я заплакала, и всё это одновременно. Так мы и сидели с выключенным двигателем, пока не замёрзли совсем.
Он искал три недели. Показывал мне объявления, я ни одно не комментировала, только сказала, что двадцать восемь за однушку у метро — это грабёж. Нашёл комнату в коммуналке, где двое соседей постоянно в разъездах, за четырнадцать тысяч. Пятнадцать минут на машине. Договор он принёс в папке и положил на кухонный стол, рядом с сахарницей, и уходить из кухни не стал, пока я читала. Я прочитала всё, даже пункт про домашних животных.
— Съездишь посмотреть? — спросил он.
— Нет.
— Я думал, ты захочешь.
— Я уже посмотрела под один диван, — сказала я. — Мне хватило.
Запасной ключ он всё равно отдал. Я повесила его в коридоре на крючок, рядом с нашими, на отдельное кольцо. Без таблетки: в том доме домофона нет, дверь в подъезд открывается кодом.
Щит с пазлом он отвёз туда в первый же четверг. Я помогла донести его до машины. Мы опять несли его вдвоём, ровно, как поднос, и на лестнице опять посыпались кусочки неба.
— Я у себя, — сказал он в дверях. — До десяти.
— Я поняла.
Он ушёл. Я постояла в коридоре, а потом выключила в большой комнате верхний свет и села с ногами на диван. Лена позвонила в начале девятого.
— Ну что, он опять туда?
— Опять.
— И ты его просто отпустила.
— Я его не отпускала, Лен. Он ушёл на три часа.
Она сказала, что я дура, но хорошая, и что она всё равно за меня переживает. Я сказала, что знаю. После разговора я открыла переписку с Денисом и напечатала: «Ты во сколько?» Посмотрела на это сообщение. Он же сказал: до десяти.
Я стёрла его, а телефон положила экраном вниз на подлокотник. Когда в замке повернулся ключ, оказалось, что я даже не посмотрела, сколько времени.
