У меня есть сын. Я поднимала его одна с того дня, как не стало его отца. Я работаю уборщицей. В этом нет лоска, зато это достойный и честный труд.
Когда сын сообщил, что собирается жениться, я искренне порадовалась за него.
Эмили всегда производила впечатление воспитанной девушки. Может быть, немного холодной, но я убеждала себя, что у некоторых людей просто такой характер. Когда она пригласила меня на свой девичник, я решила, что это хороший знак.
Праздник проходил в снятом зале, оформленном как картинка из дорогого журнала. Около двадцати женщин, безупречно одетых, неспешно пили коктейли и улыбались так, словно давно были частью этого мира. Я — нет. Но я старалась. Я здоровалась, не навязывалась, держалась чуть в стороне и ждала, что позже появится мой сын, как он и говорил, если у него получится прийти.
Эмили почти не обращала на меня внимания. А потом, в самый разгар дня, она громко хлопнула в ладоши, привлекая взгляды всех присутствующих. — Прежде чем мы сядем за стол, — произнесла она приторно-милым голосом, — давайте немного повеселимся. Гости рассмеялись. В следующую секунду она будто невзначай опрокинула полный бокал. Стекло разбилось о пол, а напиток растёкся во все стороны. Эмили сразу посмотрела на меня. Потом протянула мне швабру. — Раз уж ты почти не участвовала, — сказала она, продолжая улыбаться, — можешь хотя бы заслужить свою еду. Ты ведь к такому привыкла. В зале повисла тишина.
Одни женщины переглянулись. Другие едва заметно усмехнулись. Я почувствовала, как от унижения у меня вспыхнуло лицо. Но в ответ я не произнесла ни слова.
Я лишь медленно потянулась к своей сумке...
Я не собиралась доставать телефон или платок. В сумке лежал конверт, плотный, кремовый. Я выбирала его в канцелярском магазине почти полчаса: продавщица всё предлагала с голубями и кольцами, а мне хотелось простой. Я думала отдать его за столом, тихо, когда начнут дарить подарки. Или в самом конце, когда половина гостей разойдётся и никто не будет смотреть.
Я достала конверт и протянула Эмили.
— Это тебе. Вам с Итаном. Я хотела позже.
Швабра так и оставалась у неё в другой руке. Эмили посмотрела на конверт, потом на подруг, и я видела, как она прикидывает, можно ли сделать из этого продолжение шутки.
— Ой, — сказала она. — Подарок. Девочки, смотрите.
Она зажала швабру под мышкой и вскрыла конверт ногтем. Там лежали открытка и чек. Открытку она прочла вслух. Наверное, ждала чего-нибудь трогательного и чуть-чуть смешного, над чем можно умилиться вместе с подругами.
— «На первый взнос за ваш дом. Откладывала с тех пор, как Итану было четыре. Мама».
Потом она развернула чек и замолчала.
Рядом стояла высокая девушка в зелёном, кажется Хлоя, подружка невесты. Она заглянула Эмили через плечо и сказала: «Господи». Сказала негромко, но её услышали все, потому что музыка как раз кончилась, а следующую никто не включил.
На чеке стояло тридцать одна тысяча четыреста долларов. Это была страховка, которую выплатили после смерти мужа и которую я ни разу не тронула, даже когда у Итана в девять лет вырезали аппендицит и больницу мы оплачивали частями. И ещё двадцать два года четвергов и суббот, когда после основной смены я ехала мыть офисы в деловом центре на Крейн-стрит.
— Это… — начала Эмили. Лицо у неё пошло красными пятнами, неровно, от шеи. — Спасибо. Это очень…
Кто-то у стола с коктейлями нервно хихикнул и тут же закашлялся.
Я вытащила швабру у неё из-под руки. Эмили не сопротивлялась, по-моему, она даже не сразу заметила. Осколки лежали широко, до самого края ковровой дорожки, а в двух шагах стояла женщина в открытых босоножках. Сначала я собрала крупные куски в салфетку, как делаю всегда, потом прошла шваброй от краёв к центру, чтобы не растащить липкое по залу. Мелкое стекло сгребла в совок, он стоял у двери, наверное его принесли вместе со шваброй. Это заняло минуты две. За всё это время никто не сказал ни слова.
Я прислонила швабру к стене и протянула руку.
— Отдай, пожалуйста.
— Что?
— Чек.
— Но это же подарок, — Эмили засмеялась, неуверенно, одним горлом. — Вы же сами…
— Я несла его невестке. А сюда меня, получается, позвали мыть пол. Пол я помыла.
Она не двигалась. Хлоя тихо сказала: «Эм, отдай». Эмили протянула мне чек вместе с открыткой. Чек я взяла, а открытку оставила ей, у неё в пальцах. Тогда я не думала, зачем так делаю. Просто не хотелось больше к ней прикасаться.
Меня никто не остановил. Девушка-администратор у гардероба придержала мне дверь и сказала «хорошего вечера» тем голосом, каким говорят всем. На парковке я минуты три не могла попасть ключом в замок зажигания своей старой «хонды», руки не слушались. Потом попала и поехала домой. Итану я не позвонила.
Он позвонил сам, без двадцати восемь.
— Мам. Что у вас там случилось? Эмили в слезах, я ничего не могу понять.
— Приезжай, расскажу. По телефону не буду.
— Я на объекте до девяти.
— Значит, приезжай после девяти.
Итан работает сметчиком в строительной компании, летом у них сезон, и по субботам он почти всегда занят. На девичник он обещал заехать, «если получится». Не получилось, и потом я много раз думала, что было бы, если бы получилось. Скорее всего, ничего бы не было. Эмили бы при нём не стала.
Он приехал в половине одиннадцатого, в рабочих ботинках, и остановился на пороге кухни, будто пришёл в чужой дом. Я поставила греться суп. Он сказал, что не хочет. Я всё равно налила. Он сел и начал есть, быстро, не поднимая головы, как ел в школе после тренировок.
— Она говорит, у них там была игра, — сказал он, не отрываясь от тарелки. — Каждой гостье давали задание. Тебе досталась швабра. Она понимает, что вышло неудачно. А ты при всех забрала подарок и ушла.
— Каждой гостье?
— Ну… она так сказала.
— Я пробыла там три часа, Итан. Задание досталось мне одной.
Он положил ложку. Долго смотрел на солонку, как будто на ней что-то написано.
— Она сказала «ты ведь к такому привыкла»? — спросил он наконец.
— Сказала.
— Этого она мне не говорила.
Я промолчала. Он потёр лицо обеими руками, и на щеке осталась серая полоса от строительной пыли.
— Тридцать тысяч, мам. Это правда?
— Тридцать одна.
— Откуда?
Я рассказала про страховку. Потом про четверги.
— Ты же говорила, что по четвергам ездишь к тёте Мэри.
— К тёте Мэри я езжу по воскресеньям.
— А по четвергам?
— По четвергам и субботам я мою седьмой и восьмой этажи на Крейн-стрит. С шести до десяти.
— Двадцать лет?
— Двадцать два.
Он встал, подошёл к окну, вернулся и снова сел. Потом спросил, зачем я врала. Я сказала, что не врала, а просто не рассказывала, потому что он бы тогда пошёл работать в шестнадцать, а ему надо было учиться. Он сказал, что и так пошёл работать в шестнадцать. Я сказала: «В кафе на лето, это другое». Мы немного поспорили о том, что другое, а что нет, и оба понимали, что спорим не о кафе.
— Она говорит, ты нарочно показала чек при всех, — сказал он. — Чтобы её унизить.
— Я отдала его ей в руки. Вскрыла и прочла она сама.
— Я знаю. — Он помолчал. — Я верю, мам. Я просто не знаю, что мне теперь с этим делать.
Чек лежал на холодильнике под магнитом с Ниагарой. Я сняла его и протянула Итану.
— Возьми. Он твой, это не менялось.
Он посмотрел на чек и не взял.
— Не сейчас. Не так. Я не хочу выходить отсюда с ним в кармане, как будто я за этим и приезжал.
Он уехал в начале первого. Я вымыла его тарелку, потом зачем-то перемыла всю сушилку, хотя там всё было чистое.
В воскресенье никто не звонил. В понедельник я вышла на основную работу: страховая компания, двенадцать этажей, наша бригада работает с шести утра, до того как придут сотрудники. Напарница Долорес спросила, как прошёл девичник. Я сказала, что нормально, кормили хорошо. Она посмотрела на меня внимательно, но переспрашивать не стала. Мы двадцать лет работаем вместе, и она знает, когда меня не надо спрашивать дважды.
Во вторник вечером в дверь позвонила Эмили.
Одна, без Итана. В руках у неё была коробка из дорогой пекарни на Мейпл, с лентой. Я не сразу её впустила, просто стояла и смотрела, и она заговорила прямо на пороге:
— Можно войти? Я на пять минут. Если нельзя, я уйду.
Я её впустила. Она села на край дивана, коробку поставила себе на колени и так и держала, будто её могут отнять. На ней были джинсы и простая кофта, без укладки. Такой я её раньше не видела.
— Я не знаю, зачем я это сделала, — сказала она.
Я ждала, что она скажет дальше. Она отковыривала ногтем скотч на коробке.
— Хлоя сказала, что это было отвратительно. Потом почти все разъехались, ужин никто толком не ел. Мне звонила тётя Джуди и спрашивала, правда ли, что я… — Она запнулась. — Неважно.
— Что ты — что?
— Ничего.
Я не стала переспрашивать. Она ещё немного поковыряла скотч.
— Они все знали, где вы работаете. Итан всем рассказывает, он вами гордится, правда. И весь день мне казалось, что они на меня смотрят и думают…
Она не договорила. Я не помогла ей договорить. Я смотрела на её руки. Ногти были накрашены, но на одном лак облупился и был подправлен наспех, другим оттенком. Почему-то именно это я запомнила лучше всего, что она тогда говорила.
— Простите меня, — сказала она.
— Хорошо.
— Хорошо — это значит простили?
— Это значит, я тебя услышала.
Она кивнула, как будто другого и не ждала. Поставила коробку на журнальный столик, встала. У двери она обернулась:
— Итан сказал, чек у вас.
— У меня.
— Я пришла не из-за него.
— Я знаю, — сказала я.
Тогда я не знала. Я и сейчас не до конца знаю. Думаю, она и сама не знала.
В пироге была вишня. Половину я отнесла соседке снизу, у которой трое внуков, вторую съела за неделю, по кусочку к завтраку. Выбрасывать было жалко.
В четверг я, как всегда, поехала на Крейн-стрит. На седьмом этаже у меня есть офис юридической фирмы, и одна из партнёров, Рут Эббот, часто сидит там допоздна. За эти годы мы с ней немного подружились, насколько можно подружиться, если один человек выносит у другого корзину для бумаг. Она знает, как зовут моего сына, я знаю, что её дочь учится в Орегоне и не звонит. Иногда в девятом часу она предлагает мне кофе из своей машины, и я не отказываюсь.
В тот вечер я сама постучала к ней в стеклянную дверь.
— Рут, можно я спрошу не по работе?
Она сняла очки. Я рассказала ей всё, коротко, без швабры. Только про деньги и про то, что сын женится через месяц.
— Вы хотите, чтобы они остались его? — спросила она. — Только его?
— Я хочу, чтобы решал он. Не она. И не я.
Рут объяснила. Если я подарю деньги ему до свадьбы, переводом на его личный счёт, и напишу, что это подарок лично ему, то это его отдельное имущество. Но только до тех пор, пока он сам держит их отдельно.
— Если он переведёт их на общий счёт или вложит в дом, оформленный на двоих, они станут общими. И запретить ему это вы не сможете. Отдав деньги, вы перестанете ими распоряжаться. Это надо понимать заранее.
— Я понимаю.
— Вы уверены, что не хотите просто отдать их обоим? — Она сказала это мягко. — Иногда так проще для всех.
Я подумала. Правда подумала, минуту, пока она крутила очки за дужку.
— Обоим я уже отдавала, — сказала я. — Не получилось.
В пятницу я взяла на основной работе два часа за свой счёт и поехала в банк. Девушка-операционистка дважды переспросила сумму и попросила подтвердить, что меня никто не принуждает. Я сказала, что никто. Она поставила галочку и улыбнулась мне так, будто я сделала что-то хорошее. В назначении платежа я написала: «Подарок сыну». А вечером отправила Итану сообщение. Переписывала его раз пять, и в конце осталось совсем мало: «Перевела тебе на счёт. Это тебе. Не на свадьбу, а тебе. Что с ними делать, решай сам. Мама».
Он ответил через час: «Мам, спасибо. Позвоню».
Позвонил он в субботу, поздно. Я как раз вернулась с Крейн-стрит и ещё не сняла куртку.
— Я сказал Эмили. — Голос у него был ровный, слишком ровный, так он говорил в детстве, когда что-то разбивал и уже решил признаться. — Про перевод. Что он на меня.
— И что она?
— Она спросила, что значит «лично тебе». Я объяснил. Она сказала: «Значит, твоя мать мне не доверяет».
Я молчала.
— Мам. Зачем так? Мы через месяц женимся. Это выглядит так, как будто ты нас заранее разводишь.
— Я вас не развожу. Я отдала тебе. Тебе я могу отдать.
— Она извинилась. Она ходила к тебе.
— Ходила.
— И?
— И я её услышала.
— Что это вообще значит — «услышала»? — Он почти кричал, потом сразу сбавил, наверное, Эмили была в соседней комнате. — Ты хочешь, чтобы я выбирал между вами.
— Нет. Я хочу, чтобы ты сам решил, что с ними делать. Это теперь не моё.
Он долго молчал. Я слышала, как у них там работает телевизор, какая-то реклама про матрасы.
— Я переведу на общий счёт, — сказал он.
— Переведи.
— И всё? Ты не будешь против?
— Буду. Но это твои деньги, Итан.
Он опять помолчал.
— Я не хочу начинать с того, что у меня отдельно, а у неё нет, — сказал он наконец тише. — Понимаешь? Она и так думает, что её… что ей надо всем что-то доказывать. Если я сейчас оставлю это себе, мы потом будем про это ругаться всю жизнь.
— Понимаю.
— Правда?
— Правда. Я бы, может, сделала так же.
Это было не совсем так, но и не совсем ложь. Он сказал «спасибо, мам», и по голосу было слышно, что ему стало легче, а мне хотелось поскорее положить трубку. После звонка я наконец сняла куртку, повесила её мимо крючка, и она упала. Поднимать я не стала до утра.
Свадьба была в третью субботу июня, в загородном клубе, который Итан с Эмили нашли по скидке, потому что у кого-то отменилась бронь. Я купила синее платье, в котором можно было бы потом ходить в церковь, и туфли на небольшом каблуке. Долорес заставила меня пройтись в них по коридору страховой компании в шесть утра, между четвёртым и пятым этажом, и сказала, что годится.
Меня посадили за первый стол, рядом с отцом Эмили. Раньше мы виделись всего один раз, на помолвке, минут десять. Его звали Фрэнк, он тридцать лет водил школьный автобус в городке, название которого я забыла сразу, как он его произнёс. Костюм на нём был взят напрокат, по плечам было видно. Весь ужин он оттягивал воротник двумя пальцами.
— Я тут тоже никого не знаю, — сказал он, когда подали салат. — Эмми всех этих девушек нашла уже тут, в городе. Со школы у неё никого не осталось.
Потом он долго и подробно рассказывал про озеро, на которое ездит рыбачить, и про то, что окунь в этом году мелкий. Я слушала и думала про облупленный ноготь, подкрашенный другим лаком.
Хлоя подошла ко мне до начала танцев, обняла и сказала, что платье мне очень идёт. Двух других девушек с девичника я узнала, они сидели за четвёртым столом, и весь вечер ни одна из них не посмотрела в мою сторону. Может, так было и лучше.
Эмили держалась со мной вежливо и осторожно, как держатся с начальницей мужа. Называла меня Маргарет. «Мамой» не называла ни разу, хотя на помолвке пробовала. В тосте она поблагодарила «маму Итана за её щедрость» и сразу перешла к подружкам невесты. Мне показалось, что на слове «щедрость» она на меня не смотрела, но зал был большой, и я могу ошибаться.
Один раз мы с Итаном потанцевали, под какую-то старую песню, которую он специально попросил у диджея. Он наступил мне на ногу и сказал: «Прости, туфли новые», — хотя туфли были новые у меня. Мы оба засмеялись, и несколько секунд всё было как раньше.
В начале одиннадцатого я уехала. Итан проводил меня до машины, поцеловал в щёку и сказал, что в августе они начнут смотреть дома. Я сказала: «Хорошо, покажешь». Он пообещал.
В следующий четверг я, как обычно, в шесть приехала на Крейн-стрит, вымыла седьмой этаж и восьмой, вынесла мусор, протёрла стеклянную дверь Рут. У неё было темно, она уехала в отпуск. В десять я спустилась в подсобку к Луису, нашему диспетчеру, и отдала ему пропуск.
— Что такое? — Он поднял голову от расписания. — Нашли что-то получше?
— Нет. Просто больше не на что откладывать.
Он посмотрел на меня, потом на пропуск, потом снова на меня.
— А субботы?
— Субботы тоже.
— Тогда в субботу я ставлю Долорес племянницу. Она давно просилась.
— Ставь.
Он кивнул и вписал в клеточку чужую фамилию, прямо поверх моей, карандашом. Я вышла на улицу. Было десять минут одиннадцатого, до дома полчаса езды. В следующий четверг, в шесть, я впервые за двадцать два года приехала домой с работы засветло.
