Марина резко отстранила спутницу и сама подошла к девушке, которая искала гадалку среди рыночных рядов. Незнакомка улыбалась, а у Марины вдруг потемнело перед глазами. На мгновение она увидела её в свадебном платье — испуганную, с грязным пятном на подоле.
— Меня зовут Светлана. У меня скоро свадьба, хочу гостей удивить, — заговорила девушка. — Приходите погадать. Только говорите то, что увидите, ничего не придумывайте.
Марина не ответила сразу. Светлана предлагала щедрую плату, обещала уважительный приём, но гадалка почти не слышала её. Странная картина возникла снова, ещё отчётливее. Она попросила два дня на размышление.
На свадьбу Марина всё-таки пришла. В чёрной одежде она резко выделялась среди цветов, воздушных шаров и нарядных гостей. Светлана встретила её радостно и поспешила объявить в микрофон, что сегодня каждый желающий сможет узнать свою судьбу.
Гости оживились. Женщины одна за другой потянулись в маленькую комнату возле зала. Только мать жениха, Галина Петровна, осталась рядом с сыном. Затея невестки, похоже, нисколько её не заинтересовала.
Сначала всё шло спокойно. Марина выслушивала посетителей, смотрела на ладони, говорила негромко. Но после очередного признания у неё болезненно сжались виски. Привычный звон в голове стал почти невыносимым, и перед глазами опять мелькнул испачканный свадебный подол.
Когда желающих больше не осталось, в комнату вбежала Светлана. Улыбка исчезла с её лица. Она схватила Марину за руку и попросила не уходить до конца праздника. Объяснить свою тревогу невеста не могла.
Гадалка согласилась. В зале гремела музыка, звенели бокалы, ведущая звала гостей на очередной конкурс. По дороге между столами Марина внезапно оглянулась: ей показалось, что кто-то пристально смотрит ей в спину. Но вокруг по-прежнему смеялись и танцевали.
— Пойдём, познакомлю тебя с мужем и его мамой, — сказала Светлана.
С каждым шагом Марине становилось труднее идти. Она сжала пальцы, остановилась возле молодых и медленно подняла взгляд на Галину Петровну.
Затем подошла к свекрови вплотную и указала на неё — заметив этот жест, все рядом замерли...
Музыка ещё играла, но возле молодых стало так тихо, что Марина услышала, как у кого-то за соседним столом звякнула вилка о тарелку. Галина Петровна не отступила и даже не моргнула. Она была крупная, статная, в тёмно-синем платье с брошью у ворота, причёсанная явно с утра в парикмахерской, и смотрела на гадалку сверху вниз, хотя была ниже ростом.
— Вам нельзя здесь оставаться, — сказала Марина. — Вам надо к врачу. Сегодня.
Кто-то нервно хихикнул. Жених, высокий светловолосый парень, которого Светлана называла Денисом, растерянно посмотрел сначала на мать, потом на жену.
— Это что, номер такой? — спросил он.
— Не номер, — Марина опустила руку. Пальцы у неё дрожали, и она спрятала их в складках юбки. — Я говорю, что вижу. Мне так велели.
Галина Петровна медленно повернулась к невестке.
— Хорошо придумала, Света, — сказала она ровно, без крика, и от этой ровности стало хуже, чем от крика. — Красиво. При всех. Мать жениха больная, старая, пусть едет домой и не мешает. Сама бы сказала, я бы поняла.
— Галина Петровна, я ничего… — Светлана побелела. — Я её не просила! Честное слово, я не знала, что она…
— Мам, ну хватит, — Денис взял мать под локоть. — Это же гадалка. Ну что ты, в самом деле.
— Вот именно, гадалка, — Галина Петровна высвободила руку. — Пусть гадает тем, кому интересно. А мне не надо.
Она взяла со стола бокал с минеральной водой, отпила и аккуратно поставила его обратно, но Марина заметила, что поставила она его левой рукой, хотя брала правой, и что правую потом положила на колено и не поднимала.
Ведущая, полная бойкая женщина с блёстками на плечах, уже почуяла неладное и громко позвала всех на танец молодых. Денис потянул Светлану в центр зала. Та шла, оглядываясь. Гости, обрадовавшись, что неловкость кончилась, захлопали. Марина осталась стоять у стола одна, в своём чёрном, и ей было стыдно так, как не бывало давно. Не за слова — за то, что сказала их неправильно. Надо было тихо, на ухо, без пальца этого. Голова звенела так, что она плохо различала мелодию.
Она вернулась в маленькую комнату, села на стул и закрыла глаза.
Час назад здесь сидела женщина лет шестидесяти, худенькая, в сиреневой кофте, с такими же, как у Галины Петровны, тяжёлыми веками. Протянула ладонь и сразу, ещё до того как Марина что-то сказала, заговорила сама. Так часто бывает: люди приходят не за гаданием, а выговориться.
— Я сестра её, Нина. Галина у нас старшая, всю жизнь командует. Сына одна поднимала, муж ушёл, когда Денису три года было. Вы мне скажите, она здоровая будет? А то третий день давление под двести, таблетки пьёт горстями, а к врачу ни в какую. После свадьбы, говорит. Сначала сына женю. Упрямая, как не знаю кто.
Вот тогда у Марины и сжало виски. Тогда она и увидела подол снова: белый атлас, по краю бурая полоса, мокрая трава, и чья-то рука лежит на этой траве ладонью вверх, неподвижно. Не Светланина рука — тяжёлая, с массивным кольцом на безымянном пальце.
Нине она тогда сказала, что сестре надо показаться врачу. Что ещё она могла сказать? Нина вздохнула, сказала: «Да я знаю», — и ушла танцевать.
Марина посмотрела на часы. Был десятый час. Она могла бы уйти — Светлана уже заплатила, конверт лежал в сумке, никто бы не стал её держать, а после сегодняшнего даже, пожалуй, обрадовались бы. Она встала, взяла сумку, постояла и снова села.
Через несколько минут дверь приоткрылась, и вошла Светлана. Платье шуршало по полу, фата сбилась набок.
— Вы зачем так? — спросила она шёпотом. — Она теперь думает, что это я. Она меня и так… Она меня не очень. Я хотела, чтобы весело было. Чтобы гости запомнили.
— Запомнят, — сказала Марина.
Светлана села напротив, на тот стул, где весь вечер сидели гостьи.
— Вы правда что-то видите?
— Иногда.
— А про неё что видели?
Марина помолчала. Говорить про руку на траве она не стала.
— Сестра её сказала, что у неё давление третий день. А она за весь вечер правую руку ни разу не подняла. Вы заметили?
Светлана нахмурилась, вспоминая.
— Она за столом вилку уронила, — сказала она медленно. — Ещё до вас, когда тосты были. Я подумала, руки дрожат, волнуется. И когда фотограф просил её обнять Дениса, она как-то… одной рукой. Я поэтому вас попросила не уходить. Я сама не знаю почему. Просто как-то нехорошо стало.
— Поговорите с мужем, — сказала Марина. — Меня она слушать не будет.
— Да она и меня не будет, — Светлана невесело улыбнулась. — Она мне на помолвке сказала, что я Денису не пара, что у меня мама продавщица. А я ей говорю: а у вас, Галина Петровна, кто? Она в бухгалтерии на заводе тридцать лет. Обиделась ужасно. Денис потом неделю нас мирил.
В зале объявили торт. Светлана вскочила, поправила фату и ушла, а Марина вышла за ней и встала у стены, возле колонны, откуда видно было стол молодых.
Галина Петровна сидела на своём месте. Ей что-то говорила Нина, наклонившись к самому уху, а Галина Петровна отмахивалась левой рукой. Потом она поймала взгляд Марины через весь зал и смотрела долго, не отрываясь. И Марина вдруг поняла, кто весь вечер смотрел ей в спину. Сама Галина Петровна и смотрела — с той минуты, как в зал вошла женщина в чёрном и невестка закричала в микрофон про судьбу.
Торт вынесли огромный, трёхъярусный, с сахарными лебедями. Пока молодые резали его, Галина Петровна поднялась, взяла сумочку и пошла к выходу. Шла она прямо, только чуть шире расставляя ноги, как ходят по палубе. Марина подождала, пока она выйдет, и пошла следом.
Ресторан стоял за городом, у речки, и перед входом была лужайка с беседкой, где днём фотографировали молодых. Вечером прошёл дождь, газон раскис, на дорожке блестели лужи. Галина Петровна стояла у беседки, держась левой рукой за столб, и дышала открытым ртом.
— Опять вы, — сказала она, не оборачиваясь. — Сколько она вам заплатила, чтоб вы меня до конца довели?
— Пять тысяч, — сказала Марина. — За гадание. За вас отдельно ничего не платила.
Галина Петровна коротко засмеялась.
— Честная.
— Поднимите правую руку.
— Что?
— Обе руки поднимите. Вот так, перед собой.
Галина Петровна повернулась. Лицо у неё было красное, пятнами, и Марина заметила, что правый угол рта чуть опустился, совсем немного, если не знать — не увидишь.
— Я вам не на приёме, — сказала Галина Петровна. — Я сорок лет без гадалок жила. И сына женила без гадалок. Вы думаете, я не понимаю? Ей надо, чтобы я ушла. Чтобы при всех. Старая, больная, сумасшедшая. А потом Денису на ухо: мама твоя, мол, совсем…
Она сбилась. Слово «совсем» вышло у неё смазанным, будто она говорила с конфетой во рту. Галина Петровна сама это услышала и замолчала, и в лице у неё мелькнуло что-то такое, чего Марина за весь вечер не видела, — испуг.
— Галина Петровна, — сказала Марина тихо. — Улыбнитесь мне.
— Да пошла ты, — ответила та, но получилось «пошла-а ты», с провалом посередине, и она отпустила столб, сделала шаг к дорожке и поехала по мокрой траве вбок, как подрубленная.
Марина успела её подхватить, но не удержала — Галина Петровна была тяжёлая, а Марина маленькая, и они обе осели на газон. Брошь отлетела в лужу. Правая рука Галины Петровны легла на траву ладонью вверх, с массивным золотым кольцом на безымянном пальце, и не двигалась.
— Света! — закричала Марина на весь двор. — Светлана!
Она сама потом не могла объяснить, почему позвала невесту, а не сына, не сестру, не кого-нибудь из мужчин, куривших у крыльца. Курильщики обернулись первыми, кто-то побежал внутрь. Через минуту из дверей вылетела Светлана — в платье, с подобранным подолом, — и, не раздумывая, бухнулась на колени прямо в грязь рядом со свекровью.
— Галина Петровна! Галина Петровна, вы меня слышите?
Та смотрела на неё, моргала и пыталась что-то сказать, но выходило мычание. Левой рукой она вцепилась Светлане в рукав.
— «Скорую», — сказала Марина. — Скажите, что инсульт. Сразу так и скажите, что лицо перекосило и рука отнялась. Время запомните — без двадцати десять.
Светлана уже доставала телефон из какого-то потайного кармашка в платье — Марина мельком удивилась, что в свадебных платьях бывают карманы. Говорила она чётко, быстро, адрес ресторана назвала с первого раза, повторила про лицо и руку, ответила на вопросы про возраст и давление. Руки у неё тряслись, а голос нет.
Выбежал Денис, за ним Нина, за ними половина гостей. Денис упал рядом с матерью, начал её тормошить, хотел поднять.
— Не трогай! — Светлана перехватила его руку. — Не поднимай, сказали не поднимать. Положи ей пиджак под голову. Дениска, пиджак сними.
Он послушно снял пиджак. Нина стояла над ними и плакала в голос, повторяя: «Я ж ей говорила, я ж ей говорила». Ведущая выключила музыку. Гости толпились у крыльца, кто-то снимал на телефон, и одна из подружек невесты, рыжая, в зелёном, отобрала у мужчины телефон и сунула ему в карман.
«Скорая» ехала двадцать шесть минут. Марина знала это точно, потому что всё время смотрела на часы, а больше ничего сделать не могла. Галину Петровну укрыли чьей-то курткой. Светлана так и сидела на коленях в мокрой траве, держала свекровь за левую руку и говорила с ней — про торт, про то, что лебеди сахарные и их можно есть, про то, что Денис в детстве, наверное, был такой же упрямый, — какую-то ерунду, лишь бы говорить. Галина Петровна смотрела на неё и не отпускала рукав.
Когда приехали врачи, Светлана поднялась, и Марина увидела то, что видела уже трижды: белый атлас подола, а по краю — широкая бурая полоса, мокрая, с налипшими травинками.
Фельдшер, немолодая женщина в синей куртке, быстро осмотрела Галину Петровну, спросила, когда началось, и Светлана ответила: «Без двадцати десять». Фельдшер кивнула и сказала напарнику, что успевают, что везут в сосудистый центр, звони, пусть готовят. В машину сел Денис. Светлана хотела тоже, но фельдшер сказала, что можно только одного, и Светлана осталась стоять на дорожке в грязном платье, с телефоном в руке.
Свадьба на этом кончилась. Гости расходились тихо, будто с поминок, хотя никто не умер. Ведущая собирала аппаратуру. Нину увёз домой какой-то родственник. Светлана сидела в беседке, и Марина подсела к ней.
— Он мне не позвонил ещё, — сказала Светлана.
— Позвонит.
— Вы знали? Что так будет?
— Нет, — сказала Марина. — Я видела платье ваше. Вот это пятно. С рынка ещё. Я не знала, откуда оно.
Светлана посмотрела на подол и вдруг засмеялась — коротко, нехорошо, со всхлипом.
— Платье в прокате. Сорок тысяч залог. Мама сказала, мы его не отстираем никогда.
— Отстираете, — сказала Марина. — Это земля, не кровь.
Денис позвонил в начале двенадцатого. Светлана слушала, кивала, ничего не говорила. Потом опустила телефон.
— Тромб, — сказала она. — Ей что-то вкололи, чтобы растворить, это можно только в первые часы. Сказали, вовремя привезли. Сказали, если бы она до утра дома легла, как собиралась… — Она не договорила. — Говорит, рука немножко шевелится уже.
Марина кивнула, встала и пошла к воротам, где ей давно должно было ждать такси.
— Подождите, — Светлана догнала её. — Я вам ещё должна. Вы же до конца остались.
— Вы мне заплатили.
— Это за гадание.
— Вот и всё, — сказала Марина. — Я больше ничего не гадала.
Прошло две недели. Марина сидела на своём месте на рынке, между рядами с носками и рядом с мёдом, когда к ней подошла Светлана — в джинсах, с собранными в хвост волосами, обыкновенная, совсем не похожая на ту, в фате.
— Она вас зовёт, — сказала Светлана без предисловий. — Галина Петровна. Её в пятницу выписали, она у нас пока, потому что одна по лестнице не может. Сказала: приведи эту ворону.
— Так и сказала?
— Ну, сначала «твою гадалку», а потом уже «ворону». Говорить она уже нормально почти. Только медленно.
Марина хотела отказаться. Она не любила ходить к людям домой после того, как что-то сбылось, — люди потом или боятся, или начинают просить ещё, и неизвестно, что хуже. Но Светлана стояла и ждала, и Марина пошла.
Жили молодые в съёмной двушке на пятом этаже без лифта. В прихожей стояли коробки с неразобранными свадебными подарками. Галина Петровна сидела в кресле у окна, в халате, с пледом на коленях. Без причёски и броши она выглядела старше и меньше. Правая рука лежала на подлокотнике, и в ней был зажат резиновый мячик.
— Садитесь, — сказала она, медленно, разделяя слова. — Света, чайник поставь.
Светлана ушла на кухню, но дверь оставила открытой.
Галина Петровна сжала мячик, разжала. Сжала снова.
— Врач велел по сто раз, — сказала она. — Я по двести делаю. — Помолчала. — Мне врач в больнице сказал, если бы ещё час — лежала бы колодой. Не говорила бы. Это мне повезло, говорит, что кто-то сразу понял.
— Это Светлана, — сказала Марина. — Она «скорую» вызвала и время засекла.
— Время вы засекли. Мне Нина рассказала. Нина всё видела и всё рассказала, она у нас на это мастер. — Галина Петровна посмотрела на неё в упор, тем же взглядом, что тогда через весь зал. — Я вас весь вечер видела. Как вы ходите. Я думала: вот она её позвала, эту, в чёрном, чтобы она мне при людях наговорила. Я ж знаю, что я Свете не нравлюсь. Я бы на её месте тоже себя не любила.
Она сказала это просто, без жалобы, и снова сжала мячик.
— Я вашей невестке не нужна была, чтобы вас обидеть, — сказала Марина. — Она меня позвала, чтобы весело было.
— Весело вышло, — согласилась Галина Петровна. — Гости до сих пор звонят. Денис говорит, тётя Люба всему подъезду рассказала, что на свадьбе цыганка порчу навела.
— Я не цыганка.
— А кто?
Марина пожала плечами. На этот вопрос она за жизнь так и не научилась отвечать.
Светлана принесла чай. Чашку Галине Петровне она поставила слева, и Марина заметила, что свекровь это заметила и ничего не сказала. Потом Светлана села на диван, подобрав ноги, и некоторое время все трое молча пили чай. Чай был так себе, в пакетиках. В открытую форточку слышно было, как во дворе кто-то выбивает ковёр.
— Я вас вот что хотела спросить, — сказала наконец Галина Петровна и отставила чашку. — Вы тогда ещё что-то видели? Про меня. Что дальше будет.
— Нет.
— Врёте.
— Не вру. Я видела платье и руку на траве. Вашу руку, с кольцом. Больше ничего.
Галина Петровна посмотрела на свою правую руку. Кольца на ней не было — его, видимо, сняли ещё в больнице.
— А посмотрите сейчас, — сказала она и протянула ладонь. Рука дрожала, пальцы до конца не разгибались. — Я заплачу.
— Мама, — сказала Светлана с дивана. Она впервые при Марине назвала её мамой, и у Галины Петровны дёрнулась бровь, но она не обернулась.
Марина посмотрела на протянутую ладонь — широкую, мягкую, с бухгалтерской мозолью на среднем пальце, — и ничего не увидела. Ни звона, ни картинки. Обычная рука немолодой женщины, которая очень испугалась и не хочет, чтобы это кто-то заметил.
— Не буду, — сказала она.
— Почему?
— Потому что я вам скажу, что всё будет хорошо, а вы бросите таблетки пить. Или скажу, что плохо, и вы будете ждать. Пейте таблетки. Мячик жмите. Вот и всё гадание.
Галина Петровна опустила руку на плед. Посидела, глядя в окно, потом вдруг хмыкнула, и правый угол рта у неё приподнялся почти так же, как левый.
— Света, — сказала она, — дай ей денег. Там в сумке, в кармашке.
— Не надо, — сказала Марина.
— Надо. Это не вам. Это за платье. Света мне сказала, вы ей сказали, что отстирается. — Она помолчала. — Не отстиралось, кстати. Пришлось залог оставить. Сорок тысяч.
— Я заплачу, Галина Петровна, — сказала Светлана. — Мы же говорили.
— Ты заплатишь, — согласилась свекровь. — С зарплаты своей продавщицкой. А я со своей пенсии за то, что ты в этом платье в грязь ради меня легла. Пополам. И не спорь со мной, мне волноваться нельзя.
Светлана открыла рот, закрыла, а потом засмеялась — не так, как тогда в беседке, а нормально, и Галина Петровна, глядя на неё, тоже засмеялась, медленно, неловко, придерживая левой рукой правую на подлокотнике.
Марина допила свой невкусный чай, поставила чашку на подоконник и поднялась. Денег она всё-таки не взяла. Светлана проводила её до двери и в прихожей, среди коробок, шёпотом спросила, будет ли у них всё хорошо. С Денисом, со всем.
— Не знаю, — сказала Марина. — Я вашей свадьбы больше не вижу. Она прошла.
Светлана кивнула, будто именно это и хотела услышать, и закрыла за ней дверь. Спускаясь по лестнице, Марина слышала сверху, через тонкую дверь, медленный голос Галины Петровны, которая считала вслух: «Сто сорок один. Сто сорок два». И голос Светланы, которая сбивала её, нарочно называя не то число.
