«Ты не бесплодна — тебе не дают родить!» — сказала знахарка...Три негромких удара в дверь, короткая пауза — и ещё три. Оксана резко села в постели. Стучавший не торопился и не пытался разбудить соседей. Он будто точно знал, что она не спит и сейчас подойдёт.
За окнами гудела разлившаяся река. Вода уже добралась до бани, старый мост снесло, а электричество пропало ещё вечером. Степан вторые сутки дежурил у плотины. Оксана оставалась одна в тёмном доме, отрезанном от привычного мира. Она прислушалась, надеясь различить знакомые шаги или голос мужа, но услышала только воду.
Стук повторился в том же размеренном ритме. Оксана нащупала халат, зажгла керосиновую лампу и вышла в сени. Пламя дрогнуло, тени скользнули по стенам. Когда ночью случается беда, в дверь колотят отчаянно. Здесь же человек терпеливо ждал, словно принёс известие, с которым нельзя было уйти обратно.
— Оксана Григорьевна, открой, — раздался старческий голос с хрипотцой. — Поговорить нужно, до рассвета. Она остановилась, прижав лампу к груди. Так её называли только в школе. Для деревни она была Ксюшей, Оксаной, Стёпиной женой. На залитом крыльце хлюпнула вода, но незнакомка не отступила и не попросила пустить её погреться.
Потом женщина назвала своё имя: Евдокия Матвеевна, из Медвяного Ключа. Оксана невольно приблизилась к двери. О старой знахарке здесь говорили вполголоса. Одни тайком ходили к ней за травами, другие крестились при одном упоминании. Её изба стояла в лесу, за семь километров отсюда, и теперь дорога к ней была затоплена.
Оксана подняла лампу выше, словно могла разглядеть гостью сквозь доски. Старуха проделала этот путь ночью, в паводок, ради разговора с ней. От этого становилось страшнее. Девять лет Оксана ждала совсем других слов: от врачей, после очередного обследования, после очередной напрасной надежды. Но всякий раз слышала одно и то же — нужно смириться.
Она положила ладонь на холодную дверную ручку. За порогом стихло хлюпанье.
Евдокия заговорила снова, отчётливо, без малейшего сомнения, и Оксана застыла, не успев отодвинуть засов: «Ты не бесплодна — тебе не дают родить!»...
Засов поддался не сразу. Оксана дёрнула его обеими руками, придержала плечом разбухшую дверь и подняла лампу. На нижней ступени стояла маленькая женщина в тёмном пальто. Платок сполз почти до бровей, но лицо оказалось открытым: узкое, с глубоко запавшим ртом и тяжёлыми складками возле носа. Вода обтекала её ноги. Старуха стояла так спокойно, словно под ней была сухая тропинка.
— Кто не даёт? — спросила Оксана.
— Муж твой. Сам просил, чтоб ты при нём осталась. Сделали ему, как хотел.
Оксана опустила лампу. Жёлтый свет лёг на порог, на её голые щиколотки, на моток верёвки возле стены. Уходя на плотину, Степан положил его рядом с сапогами и велел не убирать. Тогда вода ещё не дошла до нижних огородов.
— Степан? Вы про моего Степана говорите?
— Другого у тебя нет.
В ответе не было ни злости, ни торжества. Старуха говорила устало, как говорят о чужой давней ошибке, которую теперь придётся исправлять.
— Поднимитесь хотя бы. Вы же в воде стоите.
— Мне здесь хорошо. Ты слушай.
Оксана посмотрела за её спину. За калиткой ничего нельзя было различить. Фонарь на столбе не горел, исчезли и редкие огоньки домов за рекой. В темноте поскрипывало дерево. Должно быть, по огороду тащило доски или чужой забор.
— Он к вам ходил?
— Ко мне. Не мальчик уже был, понимал, о чём просит. Хотел, чтоб ты никуда от него не делась. Чтобы всё к нему возвращалась.
— Зачем для этого… — Оксана не договорила. Ей стало стыдно самого вопроса. Она стояла ночью перед незнакомой женщиной и уже пыталась понять устройство колдовства, словно оно было такой же неприятной, но привычной вещью, как очередное направление на обследование.
— У бездетной забота одна, — сказала Евдокия. — У той, что родит, вся жизнь иначе пойдёт. Он это понимал.
Из дома потянуло холодом. Оксана плотнее запахнула халат.
За последние годы они со Степаном почти перестали обсуждать детей. Он спрашивал, когда ей ехать в район, нужна ли машина, сколько денег взять. Она отвечала так же коротко. Раньше он сидел с ней в больничных коридорах, смешил, приносил из буфета невкусные пирожки. Потом всё чаще находилось дело, с которого нельзя уйти. Последний раз Оксана вернулась поздно, застала его за починкой насосной станции и простояла возле него несколько минут, прежде чем он вытер руки и спросил, что сказали.
Она вспомнила это сейчас с такой обидой, будто вернулась из той поездки час назад.
— Он тоже хотел ребёнка.
— Тебе говорил.
— Не только говорил.
Евдокия немного наклонила голову. Оксана ждала, что та начнёт спорить, перечислять доказательства, но старуха молчала. От этого пришлось самой перебирать в памяти годы, искать, за что удержаться. Степан, рассматривающий маленький велосипед возле магазина. Степан с соседским младенцем на руках, неловкий, неподвижный, боящийся пошевелиться. Степан, раздражённо бросивший однажды: «Сколько можно по одному кругу ходить?»
— Зачем вы пришли только сейчас?
— Мой дом вода берёт. Не всё с собой унесёшь. Есть что оставить надо.
— И что я должна сделать?
— До бани дойти. Под полком у дальней стены доску поднимешь. Там твоё завязано. Развяжешь своими руками, пока вода под домом стоит. Уйдёт вода — опять не подступишься.
Оксана невольно повернулась в сторону огорода. Бани не было видно. Ещё вечером она различала белёную стену и верхнюю половину двери, а теперь темнота сравняла всё.
— Там воды сколько.
— Проведу. По мелкому знаю.
— Вы же не здешняя.
— Воду знаю, — ответила старуха.
Оксана поставила лампу на скамью. Надо было позвонить Степану. Она даже сделала шаг в дом, но Евдокия заговорила ей вслед:
— Лизой ты её назвала.
Оксана остановилась.
— Что?
— Девочку свою. Лизонькой. Просила: «Дай нам Лизоньку, я всё отдам». Забыла?
В сенях стало слышно, как потрескивает фитиль.
Четыре года назад, после очередной поездки в больницу, Оксана не пошла домой от автобусной остановки. Спустилась к старым мосткам, где летом полоскали половики, и сидела там до темноты. Степан в тот день работал. Никто не знал, где она была. Она плакала, наклонившись почти к самой воде, и говорила то, чего не позволяла себе ни дома, ни перед врачами. Про девочку. Про имя, которое почему-то уже несколько месяцев жило у неё в голове. Про то, что она ничего больше не попросит.
Оксана помнила эти слова. Даже то, как трудно было выговорить их, когда свело горло.
— Вы там были?
— Слышала.
— Где?
Евдокия протянула руку. Рукав пальто закрыл ладонь.
— Пойдём, дочка. Скоро светать начнёт.
Оксана посмотрела на эту руку и вдруг почувствовала, как сильно устала. От собственной осторожности тоже. От необходимости всякий раз быть разумной, не надеяться раньше времени, не плакать при чужих. Здесь обещали не ждать. Здесь говорили, что нужно пройти через свой огород, поднять знакомую доску и сделать что-то самой.
Она нащупала ногой сапог, но вместо того, чтобы обуться, всё-таки вернулась в спальню за телефоном. Сеть исчезла ещё вечером. Оксана попыталась вызвать Степана, подождала, пока погаснет надпись о соединении, и постояла возле окна, подняв телефон. Ничего не изменилось.
Когда она вернулась, Евдокия стояла на прежнем месте.
— Не отвечает? Он сейчас тебе не помощник.
— Связи нет.
— И хорошо. Меньше помешают.
Оксана села на край скамьи и натянула первый сапог. Под халатом на ней была тонкая ночная рубашка. Нужно было хотя бы надеть брюки, взять куртку. До бани меньше двадцати шагов, но она вдруг очень отчётливо представила холодную воду выше голенища.
— Что он вам принёс? — спросила она, не поднимая головы.
— Вещь твою. Без вещи такое не делается.
— Какую?
— Ту, что при теле носила.
Оксана перестала тянуть второй сапог.
В школе у неё был мальчик, который, не выучив урока, всегда ждал подсказки в вопросе. Она начинала фразу, и он уверенно подхватывал последнее слово. Сейчас она услышала ту же готовность. Старуха ничего не назвала сама.
— Белый платок? В котором я венчалась?
— Его, касатка. На шёлке крепче держится.
Оксана медленно выпрямилась.
— Я не венчалась.
Евдокия не ответила. Вода тихо ударила в ступень.
— У меня и платка такого никогда не было.
— Значит, он мне так сказал.
— Но вещь должна была быть моя. Вы сами только что сказали.
Старуха подняла лицо. Теперь свет падал ей прямо на глаза, и она больше не щурилась.
— Вспоминать будешь или рожать? Тебе помочь пришли.
Оксана вытащила ногу из сапога. Ей хотелось немедленно захлопнуть дверь, но вслед за страхом пришла жалость: перед ней стоял старый человек, промокший, возможно, замёрзший до помутнения рассудка.
— Я в баню не пойду. Поднимайтесь. Посидите здесь, дождёмся лодки.
— Время потеряешь.
— Я никуда с вами не пойду.
— А Лизоньку оставишь?
Оксана взялась за дверь. Старуха не поднялась, не попыталась придержать створку. Только смотрела снизу, и на её лице появилось такое терпеливое, почти ласковое выражение, что Оксана с силой захлопнула дверь и задвинула засов.
Некоторое время снаружи было тихо. Она стояла, прижав ладонь к доскам, и чувствовала, как колотится сердце.
Потом заплакал ребёнок.
Тоненько, с захлёбывающимися вдохами. Звук шёл со стороны бани.
Оксана отняла руку от двери. Плач стих, послышалось шуршание, будто кто-то провёл мокрой ладошкой по стене.
— Мама, холодно.
Она закрыла глаза.
Ребёнка у неё не было. В бане никто не мог называть её мамой. Нужно было повторить это хотя бы один раз, но мысль не удерживалась. Вместо неё возникло страшное, простое сомнение: а если там действительно кто-то есть? Если старуха привела девочку и оставила в воде?
Оксана бросилась в кухню. Отсюда было видно огород. Она отодвинула занавеску, поднесла лампу к стеклу и увидела только собственное побелевшее лицо. Пришлось поставить лампу на пол и открыть форточку.
— Кто там? — крикнула она. — Как тебя зовут?
— Мама, забери.
— Ты с бабушкой пришла? Где она?
В ответ раздались три удара. Пауза. Ещё три.
Оксана отшатнулась. Стучали в дверь сеней, но детский голос по-прежнему доносился от бани.
— Оксана Григорьевна, открой.
Слова были те же. Даже короткая остановка после отчества повторилась. Только произнёс их ребёнок.
Она закрыла форточку. Задвижка не попадала в паз, и пришлось придержать дрожащую руку другой рукой.
Из спальни Оксана принесла брюки и свитер. Оделась, не садясь, дважды запутавшись в рукавах. Потом достала из шкафа сумку, положила туда документы, телефон и папку с обследованиями. Папка не помещалась, мешала застегнуть молнию. Она вытащила её, расправила загнувшийся угол и положила сверху.
Снаружи продолжали плакать. Иногда плач прекращался, и тогда Оксана прислушивалась ещё мучительнее, чем прежде.
Она уже надела куртку, когда возле дома плеснуло так сильно, будто в воду упало что-то тяжёлое.
— Ксюша!
Она узнала Степана сразу и всё же не двинулась. Стояла посреди кухни с сумкой в руке.
— Ксюша, ты дома? Отзовись!
Голос шёл от угла дома. Оксана подбежала к окну, подняла лампу. Внизу мелькнула рука, ухватилась за край обшивки и сорвалась.
— Стёпа?
— Не выходи! Крыльцо подмыло. Стой там!
Он появился в полосе света. Вода доходила ему до груди, а временами поднималась к подбородку. Степан пытался развернуться к стене, но течение прижимало его боком. Одной рукой он держался за что-то под водой.
Оксана бросилась в сени, но не к двери. Схватила моток верёвки. Конец зацепился за сапог, потянул его следом. Она выдернула верёвку, обвила её вокруг толстой стойки, на которой держалась балка сеней, и завязала так, как умела, проверяя всем весом.
— Ксюша, не выходи! — снова крикнул Степан.
— Я здесь! У окна!
Кухонная рама давно разбухла. Летом Степан собирался её подстругать, потом отложил. Оксана рванула за обе ручки, ударила ладонью по нижнему краю. Рама подалась с треском. В лицо пахнуло речной водой, сырой древесиной и землёй.
Она бросила конец верёвки. Тот упал слишком далеко от стены. Степан потянулся, и его сразу развернуло.
— Не тянись! Подожди!
Оксана выбрала верёвку обратно. Снизу, совсем близко, произнесли:
— Стёпа, я здесь. Иди ко мне.
Это был её голос.
Она замерла, держа мокрый конец обеими руками. Сама она сейчас молчала.
Возле того места, где раньше начинались ступени, стояла Евдокия. Вода поднялась ей почти до пояса. Старуха смотрела мимо окна, на Степана, и чуть шевелила губами.
— Я здесь, Стёпа. Помоги.
Оксана не закричала. Страх на мгновение стал таким сильным, что для крика не осталось воздуха. Она только ещё раз бросила верёвку, теперь ближе к мужу, и заговорила быстро, стараясь, чтобы он услышал каждое слово:
— Степан, смотри на лампу. Я в кухне. Верёвка справа от тебя. Правой рукой возьми.
Он повернул голову. Несколько секунд ничего не происходило. Потом пальцы сомкнулись на верёвке.
— Держит? — прохрипел он.
— За стойку привязала.
— От окна отойди немного.
Оксана отступила, не выпуская верёвку, хотя понимала, что удерживает его сейчас не она. Степан подтянулся, нащупал ногами стену. Из воды вынырнуло его плечо. Он не мог сразу дотянуться до подоконника, соскальзывал, тяжело дышал.
Старуха подняла лицо к Оксане.
— Мама, — попросила она детским голосом. — А меня?
Оксана вцепилась в край подоконника. Ей хотелось посмотреть вниз, убедиться ещё раз, что там нет ребёнка. Она заставила себя следить за рукой Степана. Когда он сумел зацепиться локтем за раму, схватила его за ворот куртки и потянула. Он помогал себе второй рукой, ругнулся от боли, наконец перевалился грудью внутрь.
Они оба упали на кухонный пол. Под Степаном быстро расползалась лужа.
— Ногу, — выговорил он. — Вытащи ногу.
Оксана поднялась на колени, помогла ему протащить через окно зацепившийся сапог. Потом захлопнула раму. Закрыть её плотно уже не получалось, и она прижала створки стулом.
Степан сидел у стены, кашлял и никак не мог расстегнуть куртку. Оксана опустилась рядом, отвела его руки, сама справилась с пуговицами.
— Ты почему там оказался? — спросила она.
Он посмотрел на неё с таким недоумением, словно вопрос был нелепым.
— Ты же звала.
Оксана не ответила.
— Лодку у верхней калитки оставил. До сеней шёл, услышал тебя возле бани. Ты кричала, что выйти не можешь. Я и… — Он провёл ладонью по мокрому лицу. — Там дорожку смыло. Шагнул и провалился.
За дверью снова ударили. Три раза, потом ещё три.
Степан резко повернул голову.
— Там кто-то есть?
— Не открывай.
Он попытался подняться, но Оксана удержала его за рукав.
— Послушай меня. Пожалуйста. Там не человек.
Он посмотрел на её руку, потом на лицо. Снаружи тихо заплакали.
Оксана увидела, как изменилось его выражение.
— Ребёнок?
— Это она. Я видела. Стёпа, она твоим… моим голосом тебя звала. Прямо у окна стояла и звала.
Он остался сидеть.
Оксана принесла ему сухую одежду. Пока он переодевался, она рассказала про Евдокию, про узел под доской, про белый платок. Про Лизу сначала не смогла. Пришлось остановиться, отдышаться и начать эту часть заново.
Степан слушал, опустив голову. Мокрые носки лежали у его ног. Один он машинально вывернул, будто собирался отжать, но так и держал в руке.
— Ты поверила, что я тебе это сделал?
Оксана посмотрела на него.
— Когда она про имя сказала… Я не знала, что думать.
— А про меня знала?
Она отвела глаза. Вопрос был справедливый, и от этого стало ещё тяжелее.
— Я поверила, — сказала она наконец. — На какое-то время поверила.
Степан бросил носок к мокрой одежде. Несколько секунд они молчали.
— Я тебя у бани слышал, — произнёс он. — Прямо как ты здесь сейчас говоришь. Даже не подумал сначала к окну подойти.
Он надел сухую рубашку и начал застёгивать её, пропуская пуговицы. Оксана хотела поправить, но он справился сам.
Детский плач сменился негромким зовом:
— Оксана Григорьевна…
Она зажала уши ладонями. Степан поднялся, постоял, держась за стол, и осторожно выглянул из другого окна.
— Лодка на месте. Через веранду к ней подойдём. Там выше, я оттуда шёл.
— Сейчас?
— Сейчас. Пока ещё можем.
Оксана кивнула и взяла сумку. Папка снова выскользнула, несколько листов упали на пол. Она торопливо собрала их. Один успел намокнуть с краю. На нём расплывалась синяя печать, и Оксана вдруг заплакала, зло, беззвучно, прижимая лист к свитеру.
Степан наклонился за прозрачным вкладышем, который она не заметила возле стула.
— Давай сюда. Я понесу.
Она отдала ему папку. Ничего не хотелось говорить. Ни про то, что всё ещё нужен ребёнок, ни про то, как страшно было услышать слово «мама» и понять, что оно обращено к ней.
Через окно веранды Степан сначала передал сумку. Потом выбрался сам. Здесь вода стояла ниже колен, почти не текла: её сдерживали дом и плотный ряд кустов у забора. Он проверял ногой каждый шаг, прежде чем позволял Оксане двигаться следом.
Когда они добрались до лодки, со стороны крыльца раздался голос Евдокии:
— Оставишь меня здесь? Я ради тебя через воду шла.
Оксана ухватилась за борт. Лодка качнулась, и Степан велел ей не торопиться.
— Дочка, — позвали из темноты. — До рассвета ещё можно.
Оксана села на скамью. Под ногами перекатывалась пустая пластиковая бутылка. Она подобрала её, сунула под лавку и взялась обеими руками за борта, чтобы они перестали дрожать.
Степан отвязал лодку. Долго не получалось развернуть её между кустами и забором. Весло цеплялось за проволоку, под днищем скребло. Оксана держала лампу низко, освещая воду перед носом.
Когда дом остался позади, оттуда закричали. Сначала ребёнок, потом старуха, потом сама Оксана. Голоса перекрывали друг друга, звали Степана, просили вернуться. Он резко дёрнул веслом, и лодку качнуло.
— Здесь глубже, — сказала Оксана. — Возьми левее. Там была канава.
Он послушался. Они оба смотрели вперёд.
Небо понемногу серело. На воде обозначились крыши сараев, поваленные деревья, чьи-то ворота, застрявшие между столбами. За поворотом показался свет. На высоком участке дороги стоял грузовик, возле него двигались люди в дождевиках. Кто-то заметил лодку и пошёл навстречу с фонарём.
Голосов больше не было слышно.
К школе их довезли вместе с пожилой супружеской парой и двумя женщинами с сумками. Оксана сидела в кузове рядом со Степаном и держала папку на коленях. Иногда ей казалось, что кто-то зовёт её из-за шума двигателя. Она поднимала голову, прислушивалась. Степан ничего не спрашивал, только тоже оборачивался.
В школьном коридоре пахло мокрой одеждой. На подоконниках лежали чужие шапки и перчатки. Возле столовой поставили стол, за которым записывали прибывших. Оксана узнала завхоза, учительницу начальных классов, женщину из сельсовета. Все были заняты, и от этого знакомые лица казались непривычно чужими.
— Из Медвяного Ключа людей привозили? — спросила она, пока Степан разговаривал с мужчиной, принимавшим лодки.
— Вчера ещё. Сейчас нижнюю улицу довозят. А тебе кто нужен?
— Евдокия Матвеевна.
Женщина из сельсовета подняла глаза.
— В пятом кабинете. Только она сердитая, всю ночь спать никому не давала. Всё домой собиралась.
Оксана не сразу двинулась с места.
— Она здесь всю ночь была?
— С вечера. Я её сама устраивала. Что случилось?
— Мне поговорить нужно.
В пятом кабинете между партами поставили раскладушки. На одной сидела маленькая старуха в шерстяной кофте и пыталась продеть ногу в валенок. Тёмное пальто висело на спинке стула, рядом лежал знакомый платок.
Оксана остановилась у двери.
То же лицо. Те же складки у рта. Только эта женщина тяжело дышала от неудобного движения и сердилась на собственную непослушную ногу.
— Чего встала? — спросила она. — Помоги, если руки свободны.
Оксана подошла, опустилась на корточки и придержала валенок. Старуха оперлась на её плечо. Ладонь была сухая, тёплая, тяжёлая.
— Вы ночью из школы выходили?
— Куда я тут пойду? Дверь в конце коридора покажут, потом ищи её обратно. Всю ночь лампочки горят, а дороги не разберёшь.
Оксана осторожно высвободила плечо.
— Вы меня знаете?
Евдокия пригляделась.
— Учительница? Видала, может. Ты скажи, чего надо.
Всё, что Оксана приготовилась спросить, спуталось. Она стояла перед старухой и видела, как та растирает колено, как оглядывается в поисках второго валенка. Хотелось потребовать объяснений, заставить её произнести хотя бы одно из ночных слов. Но женщина смотрела с обычным, уже немного раздражённым ожиданием.
— У меня детей нет, — сказала Оксана. — Девять лет.
Евдокия перестала растирать колено.
— Бывает такое.
— Вы можете знать… Это можно исправить?
Старуха долго смотрела на неё. Потом покачала головой.
— Откуда мне знать, дочка? Я тебя первый раз вижу.
Оксана опустила глаза. Она всё ещё ждала продолжения. Условия, обещания, уверенного объяснения, почему столько лет ничего не получалось. Евдокия молчала.
— Спасибо, — сказала Оксана и вышла.
Степан ждал возле стола регистрации. На нём была чужая сухая куртка, коротковатая в рукавах. Он заметил Оксану, хотел что-то спросить, но посмотрел ей в лицо и подвинулся, освобождая место рядом с собой.
Женщина из сельсовета нашла нужную строку.
— Адрес записала. Теперь сколько вас прибыло?
Оксана положила папку на край стола.
— Двое, — сказала она. — Я и муж.
