Петра и Зинаиду с детства считали идеальной парой. Они любили друг друга и собирались пожениться после армии. Но перед самым призывом Зина неожиданно заявила Петру, что не будет его ждать. Ей нужен был состоятельный муж. Петр был потрясен, но, пережив обиду, ушел в армию и после службы остался по контракту.
Вскоре Зина узнала, что беременна. Она вышла замуж за другого, надеясь скрыть от него настоящее происхождение ребенка. Однако брак быстро распался. Зина оставила маленькую дочь Нину на попечение своей матери и занялась собственной жизнью.
Бабушка стала для Нины самым близким человеком. Но после ее смерти девочка осталась совсем одна. Мать приводила домой мужчин и часто выставляла дочь на улицу. Соседка Надежда Николаевна жалела Нину и приглашала ее к себе. Ее сын Вадим, ровесник Нины, всегда старался ее поддержать.
Зина постоянно унижала дочь, насмехаясь над ее внешностью и прыщами. Нина поверила, что никому не сможет понравиться, и полностью ушла в учебу. Вместе с Вадимом она поступила в институт. Она не замечала, что юноша давно ее любит, а его смущение ошибочно принимала за неприязнь.
После получения красного диплома Нина решила уехать из города. Но у выхода из института ее неожиданно встретил Вадим. Он признался ей в любви, сделал предложение и подарил букет белых лилий. Нина, не веря своему счастью, ответила: «Да».
Они поженились. Нина переехала к Вадиму и Надежде Николаевне, которую стала называть мамой. В заботе и любви она расцвела: исчезли проблемы с кожей, а главное — она наконец почувствовала себя счастливой. Вскоре у супругов родился сын.
Однажды Нина приехала на кладбище на годовщину смерти бабушки. Там она встретила высокого военного мужчину. Он представился Петром Ивановичем и сказал, что когда-то знал ее бабушку.
Разговор постепенно привел к неожиданному открытию. Петр узнал, что Нина — дочь Зинаиды и родилась именно в то время, когда они были вместе.
– Ах, ты Зина, Зина! – потрясенно произнес он.
Подвезя Нину домой, Петр направился к знакомому дому. Он поднялся по лестнице и позвонил в квартиру бывшей возлюбленной.
Дверь открылась. Перед ним стояла Зинаида — женщина, которую он когда-то любил. Но от прежней красавицы почти ничего не осталось.
Петр смотрел на нее и не верил своим глазам...
Он помнил девятнадцатилетнюю Зину: тугую косу, ямочку на левой щеке, привычку поправлять волосы тыльной стороной ладони, чтобы не испачкать. Женщина в дверях была худая, рыжая из флакона, с седой полосой у пробора, в растянутой кофте, которую придерживала у горла. Она узнала его сразу — по росту, по тому, как он стоял, чуть отставив ногу.
— Ну заходи, раз пришёл, — сказала она и отступила в темноту прихожей.
Говорила Зина странно, почти не размыкая губ, и на кухне, при свете, он понял почему: передних зубов у неё почти не осталось.
Кухня была та же самая, что двадцать пять лет назад: та же клеёнка в мелкий цветочек, только вытертая до белизны, тот же вид во двор на два тополя. Под краном стояла банка, в неё падало через равные промежутки. Зина села, вытянула ноги в шлёпанцах и посмотрела на него без всякого страха.
— Я сегодня Нину видел, — сказал Петр. — На кладбище. Она мне сама всё и рассказала, не зная, кому рассказывает.
— И?
— Зина. Она моя?
— Твоя, — сказала Зина и потянулась за сигаретами. — А чего ты хотел? Чтобы я на колени упала?
Он ждал чего угодно: слёз, крика, вранья. Она щёлкнула зажигалкой и добавила спокойно, как о чужих людях:
— Я тебе врать не буду, поздно уже. Я тогда не хотела в общагу, в Забайкалье, с чемоданом и с пузом. Мне другого хотелось. Я думала, я себе получше найду. — Она выдохнула дым в форточку. — Нашла. Один раз, второй, третий. Вот, всё нашла.
— Почему не написала? Хоть строчку.
— А ты бы приехал? — Она посмотрела на него с интересом. — Ну приехал бы. И что? Мне тогда не отец ребёнку нужен был, Петя. Мне нужно было, чтобы всё по-другому сложилось. А оно не по-другому.
Он сидел, положив на клеёнку большие руки, и не знал, куда их деть. Двадцать пять лет он вспоминал её раз в год, в сентябре, коротко и глухо, как вспоминают старую травму на погоду. Он служил, женился в гарнизоне на связистке Тане, три года прожили, разошлись без детей и без скандала. Полгода назад он вышел на пенсию по выслуге и вернулся в родной город, в материнскую однушку на Заречной, — просто потому, что больше возвращаться было некуда.
— Она знает, что я есть? — спросил он.
— Она знает, что её мать шлюха, — сказала Зина ровно. — Больше ей ничего знать не надо.
Петр встал, снял пиджак, повесил на спинку стула, закатал рукав и полез под мойку. Прокладку он сменил за десять минут, своим ножом, из своего кармана. Зина не мешала, курила и смотрела ему в спину.
— Ты как был, — сказала она, когда он вымыл руки. — Всё чинишь.
Он ушёл, не пообещав вернуться.
Нину он нашёл на третий день, вечером, у подъезда пятиэтажки на Мичурина. Она вышла с коляской, увидела его и остановилась так резко, что мальчишка в коляске мотнул головой.
— Пётр Иванович?
— Нина, — сказал он. — Мне надо тебе кое-что сказать. Только ты сядь.
Он сказал прямо, по-военному, без подходов: год, месяц, кто был её матери жених до армии. Нина слушала, держась за ручку коляски. Потом наклонилась, поправила сыну шапку, хотя шапка не съезжала, и выпрямилась.
— Хорошо, — сказала она. — Спасибо, что сказали.
— Это всё?
— А что вы хотите? — Она смотрела на него внимательно, без слёз, и это было хуже слёз. — Мне двадцать пять. Мне не три года, меня уже не надо ниоткуда забирать. У меня муж, сын, мама.
— Мать у тебя, извини, вон в том доме сидит.
— У меня мама на четвёртом этаже, — сказала Нина. — Надежда Николаевна. Она мне в пятнадцать лет ноги оттирала, когда меня зимой из дома выставили, и в институт меня собирала. Не надо мне про мать.
Наверху всё-таки был чай. Надежда Николаевна усадила гостя, поставила варенье, посмотрела на него поверх очков и спросила без всякой дипломатии:
— Вы к нам с чем, Пётр Иванович? Если совесть чистить, то у нас тут не прачечная.
Вадим молчал, стоял у окна, крутил в пальцах отвёртку, которую так и не выпустил из рук с работы. Петр записал на листке из блокнота номер телефона, положил под сахарницу и ушёл.
Он не исчез. Он приходил по субботам, сначала к подъезду, потом во двор, потом, когда пошёл дождь, — на лестничную клетку. Приносил Мишке то деревянный самосвал с гаражной барахолки, то настоящий пожарный шлем, детский, но с настоящим гербом. Мишка привык к нему раньше всех и звал «дед Петя», хотя никто его этому не учил. В апреле Петр перебрал Вадиму карбюратор на старой «шестёрке», молча, за полдня, и Вадим впервые сказал ему «спасибо» так, будто не выдавливал.
Нина оттаивала медленно и стыдливо, как человек, которому в тридцать лет предложили новый велосипед. Она ловила себя на том, что в четверг уже думает: придёт или нет. Один раз она услышала, как он рассказывает Мишке про караул, и засмеялась в голос, и потом весь вечер ходила лёгкая.
В мае ей позвонили с незнакомого номера.
— Ниночка, — сказал сладкий, чужой голос. — Доченька. Ты чего мать забыла?
Нина нажала отбой и стояла посреди цеха, глядя на конвейер, пока мастер не окликнул её по фамилии.
Вечером она вышла к Петру во двор без Мишки.
— Ты к ней ходишь.
Он не стал юлить.
— Хожу.
— Часто?
— Через день примерно.
Нина села на скамейку, потому что стоять было тяжело.
— Зачем?
— Затем, что у неё в холодильнике горчица и всё, — сказал Петр. — Затем, что она на рынке коробки таскала и спину сорвала. Затем, что ей сорок восемь, а выглядит она на шестьдесят пять, и жевать ей нечем. Я ей зубы делаю. Первый приём уже был.
— Зубы, — повторила Нина.
— Нина, я не слепой. Я всё про неё понимаю.
— Ничего ты не понимаешь. — Она впервые сказала ему «ты» и не заметила. — У неё в морозилке всегда было. Всегда, слышишь? А хлеба не было. Я в школу с чужими бутербродами ходила, мне Надежда Николаевна в карман совала, чтобы я не видела. Она меня зимой на площадку выставляла и ключ забирала, чтобы я обратно не вошла, пока у неё гость. Ей не зубы надо делать.
Петр сидел, упершись локтями в колени, и смотрел в асфальт.
— Я двадцать пять лет ни разу не спросил, — сказал он. — Ни у кого. Ни разу.
— И что теперь? Кому ты долг возвращаешь? Мне или ей?
Он не ответил. Тогда она сказала то, что готовила три дня, и голос у неё сорвался на середине:
— Тогда так. Или она, или мы. Выбирай.
— Так не бывает, — сказал Петр, и в этом «не бывает» было столько спокойного упрямства, что Нина поняла: он не сдвинется. — Я к тебе прошусь, а не она. Но её я не брошу.
Через неделю Нина вернулась со смены раньше обычного.
В кухне пахло чужими духами. Зина сидела на месте Надежды Николаевны, в новой блузке, с новыми зубами — ровными, слишком белыми для её лица, — и держала на коленях Мишку. На столе лежал пластмассовый жёлтый экскаватор из киоска у остановки.
— Вот и мамка пришла, — сказала Зина Мишке.
Нина сняла сына с её колен, отнесла в комнату, вернулась и открыла входную дверь.
— Уходите.
Зина посмотрела на неё долго, потом встала, взяла сумку.
— Ты меня хоть раз мамой назвала? — спросила она с порога, уже без сладости. — А эту зовёшь. При мне зовёшь.
Дверь Нина закрыла тихо. И повернулась к Надежде Николаевне.
— Вы её пустили.
— Она в дверь позвонила, у меня Мишка на руках был, — сказала свекровь. — Что мне было — на площадке с ней ругаться, на весь подъезд?
— Вы ей чай налили. С вареньем.
— Нина.
— Меня кто жалел, когда я у вас на коврике сидела? — Нина услышала свой голос со стороны и не смогла остановиться. — Вы её пожалели, да? Вам её жалко стало? Тогда идите к ней, ей помощь нужнее!
Надежда Николаевна медленно сняла очки. Она проработала тридцать лет медсестрой в терапии и умела не отвечать сразу.
— Значит, так, — сказала она наконец. — Я тебе не чужая, чтобы ты со мной так разговаривала. И не своя настолько, чтобы всё стерпеть. Ты на неё злишься, а орёшь на меня, потому что я под рукой.
Она ушла к себе и до вечера не выходила. Вадим пришёл в девять, застал жену на кухне в темноте, услышал всё в пересказе и сказал единственное:
— Мать-то при чём?
Три дня в доме было тихо и вежливо. Нина спала плохо. Ей всё казалось, что Зина сидит с Мишкой на коленях, и что через год он будет говорить «бабушка Зина», и что Петр будет привозить их всех куда-нибудь на дачу, и все будут довольны, потому что «семья же».
В субботу Нина не пошла на работу. Она поехала в банк.
Деньги они с Вадимом копили четыре года. Каждую премию, каждый заказ, который Вадим брал на выходных, — на первый взнос. Двушку они уже присмотрели, в новом доме на Полевой, и заявку им одобрили, и оставалось внести деньги в конце месяца. Нина знала пин-код, знала счёт, знала всё. Она сняла всё и положила в конверт из-под фотографий.
Зина открыла в халате, но с накрашенными губами.
— Ой, — сказала она. — Какие люди.
Нина не села и не разулась. Она положила конверт на клеёнку, рядом с банкой из-под кофе, в которой стояли ложки.
— Здесь всё, что у нас есть, — сказала она. — Уезжай. В Ростов, к тёте Вале, куда хочешь. Только из города. И к нему больше не подходи.
Зина не притронулась к конверту сразу. Она долго смотрела на него, потом на дочь, и лицо у неё стало почти живым.
— Он тебе, значит, нужен, — сказала она с удивлением. — Надо же.
— Возьми и уезжай.
Зина взяла. Пересчитала, шевеля губами, не торопясь, у окна. Сложила обратно.
— Он знает?
— Нет.
— Ну и дура, — сказала Зина почти ласково.
Ночью, в половине двенадцатого, у Петра зазвонил телефон. Зина была не пьяная, но весёлая.
— Петь. Ты дочку свою спроси, сколько я стою. Она мне сегодня цену назвала. Хорошая цена, я даже не поверила.
Он приехал утром. Нина вышла к нему сама, как только увидела его машину во дворе, — Вадим ещё спал после ночной.
Петр не кричал. Он стоял у скамейки в старой куртке, гладко выбритый, и смотрел на неё.
— Это правда?
— Правда.
— Откуда деньги?
Она молчала.
— Нина. Откуда деньги?
— С первого взноса, — сказала она.
Он отвернулся, посмотрел на тополя, на детскую горку, на бельё на балконе третьего этажа. Потом сказал:
— Иди мужу скажи. Сейчас. Пока я тут стою.
— Не твоё дело.
— Моё, — сказал Петр. — Потому что если ты ему сама не скажешь, скажу я. И тогда вам вообще не отмыться.
Вадим выслушал сидя, в майке, с полотенцем на плече. Он не ударил кулаком по столу, не крикнул. Он спросил очень тихо:
— Ты со мной посоветоваться не подумала?
— Ты бы не разрешил.
— Конечно, не разрешил бы! — Вот тут он всё-таки повысил голос, и в комнате заплакал Мишка. — Я тебя двенадцать лет знаю, Нина. Я тебя из института провожал, когда ты со мной разговаривать боялась. И ты за моей спиной идёшь и отдаёшь всё, что мы четыре года… Ты со мной как с чужим. Как будто я тебе не муж, а сосед по лестнице.
Он ушёл на кухню, потом в ванную, потом оделся и вышел из дома. Вернулся через два часа.
— Я у неё был, — сказал он с порога. — Денег нет. Она вчера половину Толику своему отдала, он за машину должен. Остальное — не знаю. Она мне на диване предложила посидеть и чаю.
Он сел, снял ботинки, аккуратно поставил их к стене.
— Больше ты одна ничего не решаешь, — сказал он, не глядя на жену. — Ни за меня, ни за Мишку, ни за себя. Хочешь мать спасать, хочешь отца спасать — вместе будем спасать. Или вместе не будем. Но одна ты больше не ходишь никуда.
Надежда Николаевна за все эти дни сказала только одну вещь, и то на второй вечер, когда Нина мыла посуду и уронила тарелку.
— Я бы, наверное, тоже понесла, — сказала свекровь, подбирая осколки. — Только я бы, дура, ещё и расписку с неё взяла.
Квартиру на Полевой продали другим людям. Заявку в банке закрыли. Вадим взял вторую подработку и перестал по вечерам садиться перед телевизором; с Ниной он разговаривал, но не так, как раньше, — коротко, по делу, и она чувствовала это каждым словом.
Петр приехал в конце месяца с папкой. Он выложил на стол выписку по своему счёту — накопленное за годы службы, всё, что у него было, кроме материнской однушки.
— Возьмите, — сказал он. — Я не подарок делаю. Я долг закрываю, за двадцать пять лет.
Вадим посмотрел на бумагу, потом на жену. Впервые за месяц они посмотрели друг на друга одновременно.
— Не возьмём, — сказал Вадим.
— Почему?
— Потому что тогда получится, что мы за неё с вами торговались и выторговали, — сказал Вадим. — Мы копить умеем. Накопим ещё.
Петр убрал папку не сразу. Он сидел, тяжёлый, немолодой, и было видно, что отказ ударил его сильнее, чем любой крик.
— Я тебе объясню один раз, — сказал он Нине. — Ты думаешь, я её люблю. Я её не люблю, я её и тогда не так любил, как в кино показывают. Я её бросить боюсь. Я вернулся сюда — а тут никого. Мать на кладбище, дом чужой, город чужой. И одна живая душа, которая помнит меня двадцатилетним. Она плохая мать и плохой человек, и я это знаю лучше твоего, потому что я к ней хожу и всё вижу. Но если я перестану ходить, она через год сгорит вместе с квартирой. И я буду знать, что мог.
— А я? — спросила Нина. — Я тоже была живая душа. Мне было девять, и меня выставляли на площадку.
— Тебя не было, — сказал он. — Для меня тебя не было, потому что я не спросил. Это моя вина, и её мне никто не снимет.
Нина отошла к окну. Во дворе Мишка ковырял палкой в песочнице, Надежда Николаевна сидела рядом на бортике.
— Я её не прощу, — сказала Нина. — Никогда. И меня не надо об этом просить, ни тебе, ни кому.
— Я и не прошу.
— И я не хочу знать, ходишь ты к ней или нет. Не рассказывай мне. Не привози её сюда, не звони от неё, не передавай ничего. Если она хоть раз окажется у моего сына на коленях — всё закончится в тот же день.
Петр кивнул. Он всё понял правильно, без обид, как понимают приказ, который не обсуждают.
Летом Вадим с матерью нашли вариант попроще: не двушка в новом доме, а старая квартира на Заречной, с окнами в тополя, с ремонтом, который надо делать своими руками. Деньги начали собирать заново, и на это, по всему выходило, уйдёт года три.
По субботам Петр приезжал к одиннадцати и наверх не поднимался — ждал во дворе, у скамейки. Нина сводила Мишку вниз сама, застёгивала ему куртку, поправляла шапку, которая не съезжала.
— В час обед, — сказала она однажды, передавая сына из рук в руки. — Мороженым не корми, у него горло.
— Понял, — сказал Петр, посадил Мишку на плечо и пошёл к остановке, придерживая его за коленки.
Нина постояла ещё немного во дворе, посмотрела им вслед и пошла наверх — на кухне с утра стояло замоченное бельё, а Надежда Николаевна одна с ним не справлялась.
