Арина грустно напевала про карету у церкви и про пышную свадьбу. Привязался мотивчик, третий день мозги выедает. Чтобы отогнать непонятную грусть, она принялась разглядывать помолвочное кольцо — Глеб подарил его в день, когда они подали заявление в ЗАГС. Красивое кольцо, с рубином, окружённым мелкими бриллиантиками. Сегодня Глеб наденет ей на палец ещё и обручальное. «Наверное, я люблю его, если он меня так любит, — с сомнением думала Арина. — Наверняка любит, иначе не стал бы ждать, пока я приду в себя после аварии. А если он меня сильно любит, то и я должна. Нужно только вспомнить». Вспоминать было трудно. В памяти сначала всплывала вязкая чернота, а из неё появлялись бледные образы, похожие на нелепые сны, но никак не на реальные воспоминания. Даже собственное имя казалось чужим — будто зовут её не Арина, а Ульяна. «В детстве себе что-то нафантазировала, — рассуждала она. — А может, среди одноклассниц была какая-то Ульяна». Свадьба совсем скоро. Но Арина никак не могла отделаться от чувства, что готовится к чужому торжеству, играет в пьесе, сценарий которой не может выучить. Авария всё перепутала в её голове. Полгода прошло, а память так и не вернулась. Врачи советовали не торопиться, не зацикливаться — память вернётся сама. Пустоты в голове раздражали и пугали. «Хорошо, что читать-писать не разучилась, — утешала её тётя Вера. — Ты всегда отличницей была, это из твоей головы никакая авария не выбьет». «Ну, имя-то я своё забыла», — вздыхала Арина. «Имя вспомнить — пара пустяков, не таблица умножения», — смеялся дядя Игорь. Они рассказывали, что Арина лежала без сознания, а старенький жигулёнок врезался в дерево и смялся в гармошку. «Чудо, что ты почти не пострадала, — повторяла Вера. — Сотрясение мозга да амнезия, ни одного перелома». «И куда я с такой скоростью ехала?» — спрашивала Арина. «Из города. Гроза надвигалась, ты решила поскорее добраться домой. А машина — старая рухлядь, потеряла управление и в берёзу на полном ходу. Ничего, Глебка тебе хорошую подарит, он богатенький. Дважды тебе повезло — и жива осталась, и жениха не потеряла». «А в город меня тогда зачем понесло?» — «Ой, да я уж и не помню, — пожимала плечами тётя. — Всё время в город мотаемся, за каждой мелочью». Со слов дяди и тёти Арина знала, что родилась и выросла в Сосновке, недалеко от Петербурга. Родители-геохимики регулярно уходили в экспедиции — то на Кольский, то в тайгу, то на Дальний Север, поэтому она с детства жила с Верой и Игорем. Именно они учили её деревенским премудростям, которые после аварии испарились из памяти. Когда Арине было пять, родители ушли в роковую экспедицию: вертолёт с отрядом геологов попал в штормовой фронт над тундрой и рухнул среди сопок. Никто не выжил. «Ты совсем крохой была, — рассказывала тётя Вера. — Неудивительно, что ничего не помнишь». Всё звучало убедительно и естественно: дружная семья, братья помогают друг другу, когда один в экспедиции — другой воспитывает племянницу. Но Арину удивляло, что дома не было ни одной её детской фотографии и что в деревне не осталось никого из одноклассников. На эти вопросы у Веры тоже были готовы ответы. «В год твоего выпускного была страшная засуха, начался пожар, полдеревни как корова языком слизнула. Дом твоих родителей тоже сгорел — он пустовал, сдавали отдыхающим, а в тот год никто не приехал. Все фотографии, игрушки, видеозаписи — всё дотла». «А одноклассники?» — «Разъехались, всем город подавай. Одна ты, умничка, с нами осталась». «А от великого ума впечаталась в берёзу», — горько усмехалась Арина. «Несчастье везде настигнуть может, — возражала тётя. — Ромка с Олежкой погибли в аварии в Питере через месяц, как туда въехали. Клавка добровольно из жизни ушла, связалась с запрещёнкой. Ирка в Финляндию подалась, и след простыл. А у тебя тут жених — Глеб Громов, богатая семья. Повезло». Арина часами всматривалась в фотографии будущего мужа и не могла заметить в себе хотя бы проблеск чувств. Со снимков смотрел полный молодой человек с грубыми чертами лица и надменной осанкой. «Он же любит меня, — думала девушка. — Пока я была без сознания, он не жалел денег на врачей и лекарства. Другой пошёл бы искать здоровую невесту. Нужно быть с ним хотя бы из благодарности». Но чувства не просыпались. Сгорая от стыда, Арина провела собственное расследование — расспросила соседей о пожаре. Все рассказы совпали. Тётя Шура красочно описывала, как горел дом, как с трудом выбивали страховку и собирали справки в МЧС, а страховщики пытались свалить вину на них. «Заплатили, только когда мы с мужем судом пригрозили, — жаловалась соседка. — А в нашей деревне застрахованных домов и десятка не наберётся». Фамилии в паспортах Арины и дяди Игоря совпадали. Тётя Вера без устали расхваливала богатство Глеба: солидные счета, связи, дом, свинарник, а главное — несколько частных заправок. «У твоего Глеба не одна, а целых три, и все у выезда на федеральную трассу! Дальнобойщики каждый день заезжают, дачники по выходным. На каждой заправке магазинчик, кофе, хот-доги, чистенькие туалеты, а на самой большой — комната отдыха для водителей. Все нахваливают и бензин, и сервис». «Зайди в его соцсети, сама посмотришь». Арина слушала, кивала и невольно представляла пышное торжество — зал в цветах, оркестр, десятки гостей, фейерверк. Платье, сшитое на деньги Глеба, обещало настоящий бал: невесомый шёлк с искусной вышивкой и множеством страз. Но день свадьбы оказался на удивление скромным. Арина в роскошном наряде сидела на краешке жёсткого стула в приёмной крошечного ЗАГСа, вздрагивая от каждого звука, — принцесса, по ошибке зашедшая в деревенский магазинчик. Зал регистрации был маленький, выцветшие шторы, старое пианино в углу. Гостей было мало: пара свидетелей, тётя Вера с дядей Игорем, родители Глеба и несколько дальних родственников, которых Арина толком не знала. Всё выглядело до обидного будничным — ни торжественной музыки, лишь тихий голос регистратора, бубнящий стандартные слова. Это казалось постановочным, в груди поднималась тревога: «Почему Глеб выбрал это захолустье? Почему не питерский ЗАГС? Зачем тогда роскошное платье?» Но Арина решила, что Глеб хотел сделать ей приятное нарядом, а на церемонии решил сэкономить — ведь он расчётливый хозяйственник. Эта мысль её успокоила, но когда нужно было расписаться, ручка задрожала так, что подпись вышла кривая. После ЗАГСа они отправились в неприметный ресторанчик, похожий на рабочую столовую. Но столы оказались сервированы изящно, блюда и вина — изысканными. «Глеб специально кейтеринг из Питера заказал!» — шепнула тётя Вера. Арине стало стыдно за свои мысли: «Может, эти места связаны с его детством, а может, и с моим. Он специально привёз меня сюда, разряженную как принцессу, а я неблагодарная». Застолье было в разгаре, когда двери резко распахнулись и в зал ворвалась бригада скорой помощи. Впереди шёл молодой доктор с бейджем «Николай Семёнович Кузнецов», следом — пожилой фельдшер с реанимационным чемоданом. «Где пациент? — резко спросил Николай, оглядывая зал. — Поступил вызов с сердечным приступом. Надеюсь, это не розыгрыш?» Гости замерли. Глеб побагровел, поднялся и грозно сказал: — Это вы тут розыгрыши устраиваете? У нас свадьба, никого мы не вызывали. Кто вас подослал? Конкуренты? Я сейчас полицию вызову. «Вот карточка вызова, — сказал Николай, показывая планшет. — Сообщили, что у человека инфаркт». Подоспевший администратор заглянул в карточку: — Название ресторана наше, а адрес другой! В городе два ресторана с одним названием. Водителю сказали только название, вот он вас сюда и привёз. Посмотрите адрес в карточке. «Похоже, так и есть, — спокойно сказал Николай. — Прошу прощения, что нарушили ваше торжество». «Ладно, бывает», — отозвался подобревший Глеб. Николай по рации сообщил диспетчеру об ошибке; к пациенту выслали другую бригаду. Врач посмотрел на Арину, улыбнулся ей как знакомой и сказал: — Ульяна, от всей души поздравляю вас с бракосочетанием. В зале будто выключили свет. Арина побледнела. Рядом застыли Глеб, его родители, дядя Игорь и тётя Вера.
«Какая Ульяна?» — еле выговорила она...
Вера поднялась так резко, что опрокинула бокал, и красное пятно поползло по скатерти к тарелке с заливным.
— Обознались, доктор. Это Арина, племянница моя. Идите уже, у вас там человек с инфарктом.
— Ярцева Арина Игоревна, — спокойно сказал Николай, не сводя с невесты глаз. — По документам так. А просила звать Ульяной. Мы два года на одной подстанции работали, вы у меня в бригаде на подмене раз десять были. Вы мне ампулу дигоксина в лифте на голову уронили, помните?
Арина смотрела на него и чувствовала, как немеют щёки. Ничего она не помнила. Ни лифта, ни ампулы. Но слово «дигоксин» отозвалось в ней так, как отзывается родной язык в чужой стране, — она понимала, что это, не задумываясь ни на секунду.
— Хватит! — Глеб шагнул вперёд, заслоняя жену. — Жена моя после аварии, память потеряла. Вам это в кайф — человека путать? Пётр Сергеич, заберите своего доктора, пока я не позвонил куда следует.
Пожилой фельдшер потянул Николая за рукав. Тот не сопротивлялся, но у самой двери обернулся:
— Станция на Заводской, три. Кузнецов. Спросите Тамару Дмитриевну, старшего фельдшера, она в Питере с вами восемь лет отработала. — И добавил уже совсем тихо, будто в карточку: — С праздником вас.
Двери хлопнули. Кто-то из дальней родни нервно засмеялся, тамада включил музыку, и застолье покатилось дальше, только громче, чем раньше. Дядя Игорь опрокинул подряд две рюмки и уставился в тарелку. Вера подсела к Арине и заговорила быстро, горячо, дыша в ухо:
— Вот же напасть. Похожа ты на кого-то, бывает. У меня самой в городе двойник ходит, продавщица в «Магните».
— Он назвал фамилию, — сказала Арина. — Ярцева. Игоревна.
— Так фамилия у нас у всех одна, деточка. И отчество по дяде, потому что записывали тебя после смерти родителей, я тебе рассказывала.
Она этого не рассказывала. Арина точно знала, что не рассказывала, потому что сто раз перебирала в голове всё, что ей говорили, — это была вся её жизнь, тонкая, как тетрадка. Но спорить в зале, где на неё смотрели тридцать пар глаз, она не стала.
Вечером их привезли в дом Глеба — большой, тёплый, с плиткой во дворе и с новым котлом, который гудел где-то в подвале. Арина сидела на краю кровати в свадебном платье, боясь помять, и слушала, как муж моется в душе. Он вышел в халате, красный, распаренный, счастливый и очень пьяный.
— Ну?
— Мне плохо, — сказала она. — Голова.
Глеб постоял, вздохнул и сел в кресло у окна.
— Плохо ей. Я полгода ждал, пока тебе хорошо станет. — Он говорил без злости, скорее с усталостью человека, который давно привык, что ему отказывают. — Ты и тогда, у клуба, нос воротила. Смеялась ещё. Ну ничего, посмеялись — и хватит.
— У какого клуба?
Он поднял на неё глаза и с полминуты молчал, соображая.
— Спи давай, — сказал он наконец. — Завтра второй день, родня приедет.
Она попросила паспорт — сказала, что хочет посмотреть свою фотографию, дату рождения, хоть что-нибудь. Глеб ответил, что документы в сейфе, там целее, и что завтра, всё завтра.
Второй день свадьбы шёл во дворе, под навесом. Жарили шашлык, мужики курили у ворот, играла колонка. Свёкор Анатолий Иванович, грузный, весёлый, с утра выпивал наравне со всеми и всё подкладывал невестке салат. Часа в три он вдруг стал странно тихим, сел на скамейку и начал шарить рукой по столу, будто искал что-то невидимое. Лицо у него было мокрое и серое.
Арина оказалась рядом раньше, чем поняла, что встала.
— Анатолий Иванович, посмотрите на меня. Как вас зовут?
Он мычал. Она уже держала его за запястье и считала, глядя на часы над мангалом. Пульс частил, кожа была холодная и липкая.
— Он инсулин колет?
— Колет, — растерянно сказала свекровь Зоя. — С утра кольнул, а ел плохо, всё пил.
— Сахар в дом, быстро. Стакан воды и четыре ложки, размешать. Не воду в горло, если не глотает, — тогда за щёку мёд. Зоя Петровна, у него глюкометр есть? Несите. — Она обернулась к Глебу: — Звони в скорую. Скажи: мужчина шестидесяти двух лет, сахарный диабет второго типа, инсулин, гипогликемия, в сознании, но заторможен. Так и скажи, слово в слово.
Всё это вышло из неё ровно, по порядку, без единой заминки, и руки делали то, чему её никто не учил за эти полгода. Свёкра отпоило сладкой водой минут через десять, он порозовел, начал ругаться, что подняли шум из-за ерунды. Скорую отменили уже в дороге.
Арина стояла у крыльца, и её колотило.
Вера подошла сзади, обняла за плечи, но обняла как-то неловко, будто держала за руки, а не обнимала.
— Пойдём в дом, замёрзла.
— Откуда я это знаю? — тихо спросила Арина. — Тётя Вера. Откуда я знаю, что говорить диспетчеру?
— Кино насмотрелась. Все сейчас про врачей смотрят.
— Кто такая Ульяна?
Вера отпустила её плечи и стала складывать в стопку грязные тарелки.
— Ты сама себя так в детстве звала, — сказала она наконец. — Придумала имя и требовала, чтоб мы звали. Игорь смеялся над тобой, ты плакала. Вот и всё, никакой тайны.
Это была правда, Арина слышала это по голосу. И от того, что это было правдой, всё остальное вдруг стало шататься, как стол на неровном полу. Она пошла в летнюю кухню за содой и в дверях столкнулась с Игорем. Он был совсем плохой, держался за косяк.
— Лучше б ты тогда не приезжала, — сказал он ей в лицо. — Никто ж тебя не звал. Мать позвонила, а ты приехала.
— Куда приехала?
Он моргнул, посмотрел на неё уже трезвее, чем секунду назад, и ушёл в темноту двора.
Утром в понедельник Арина взяла из ящика в спальне два конверта с деньгами — из тех, что дарили на свадьбе, — вынула из каждого по паре бумажек, а конверты положила обратно. Ей было противно, но денег у неё не было никаких, ни рубля. Глеб уехал на заправки к семи. Она сказала свекрови, что пойдёт к Вере, дошла до трассы и на попутке добралась до райцентра, а оттуда автобусом в город.
Подстанцию на Заводской она нашла быстро, спросив дорогу дважды. Это было приземистое здание с обшарпанным крыльцом и тремя машинами во дворе. У дверей стояли двое в синем и курили. Она прошла мимо них в коридор, где пахло хлоркой и кофе, и сразу увидела на стене под стеклом фотографию: человек пятнадцать в форме, снятые на фоне этого же крыльца, кто-то в шапке, кто-то показывает рожки соседу. Второй справа в нижнем ряду сидела девушка с короткой стрижкой и в наушниках, спущенных на шею. Девушка смеялась.
Арина стояла перед стеклом и не узнавала себя. Она узнавала только куртку — знакомой была куртка, ощущение тесных манжет.
— Господи, — сказали за спиной.
Женщина лет пятидесяти, крупная, в белом халате поверх формы, держала в руке чайник и не двигалась.
— Тамара Дмитриевна? — спросила Арина.
Чайник поставили на подоконник.
Через полчаса в диспетчерской собралось человек шесть. Ей принесли табель за апрель, где напротив фамилии Ярцева стояли смены до девятнадцатого числа, потом пусто. Открыли шкафчик в раздевалке — там висел старый свитер, стояла кружка с отбитой ручкой и лежала нераспечатанная бумажка о курсах повышения квалификации на имя Ярцевой Арины Игоревны.
— Ты в кадрах Арина, — объяснила Тамара Дмитриевна. — А велела всем звать Ульяной. Первый месяц я на тебя ругалась, потом привыкла. Ты и в чате была Ульяна.
— Почему я исчезла?
— Ты позвонила девятнадцатого, сказала: отцу плохо, надо в деревню. — Тамара Дмитриевна говорила осторожно, как говорят с человеком, у которого температура. — Я отпустила на три дня. Через неделю с твоего номера пришло сообщение: увольняюсь по семейным, трудовую пришлите почтой. Я звонила — недоступно. Люська ездила к твоей хозяйке на Народную, а та уже комнату сдала, вещи в мешках на балконе держала. Мы решили, ты замуж вышла и стыдно тебе.
— Отцу, — повторила Арина. — Я сказала — отцу?
В диспетчерской стало тихо. Люся, маленькая и рыжая, вдруг заплакала и полезла в телефон.
— У меня твоя Муха живёт, — сказала она сквозь слёзы, разворачивая экран. — Кошка. Она у меня диван подрала весь, зараза.
Кошку Арина не помнила. Она смотрела на серую морду на фотографии, и внутри ничего не поднималось, только сильно, физически заболело где-то под рёбрами, будто там повернули ключ.
Николай пришёл к концу дежурства, в мокрой куртке, и, увидев её в диспетчерской, ничего не сказал — только кивнул, как кивают тому, кто пришёл на работу.
— Я не сумасшедшая? — спросила она.
— Вы не сумасшедшая, — сказал он. — У вас ретроградная амнезия после травмы. Только полгода — это много, и то, что вы за полгода ни одного снимка головы не сделали, это, извините, дичь. Вас кто наблюдал?
— Врачи. Мне говорили — врачи.
— Выписки есть?
— Ничего у меня нет, — сказала она. — Ни выписок, ни паспорта, ни фотографии, ни одноклассников. Всё сгорело.
Он не стал ни утешать, ни возмущаться. Достал из кармана листок, написал фамилию невролога в областной и адрес, потом подумал и приписал свой номер.
— Вам возвращаться туда не надо бы.
— Мне надо, — сказала она. — Мне надо у них спросить.
Обратно она ехала в темноте, автобус тащился, за окном тянулись заборы и одинаковые сосны. Она думала не о том, о чём собиралась. Она думала, что в доме Глеба тёплый пол, что там её никто не бьёт и не обижает, что муж терпеливый, что за полгода она привыкла к пирогам Веры и к тому, как Игорь чинит по утрам крыльцо. И что можно ничего не спрашивать. Просто вернуться и быть Ариной, у которой всё сгорело.
От этой мысли ей стало так гадко, что она вышла на остановку раньше и полтора километра шла пешком по обочине, в темноте, в чужих ботинках на два размера больше.
К Вере она пришла в десятом часу. Игорь смотрел телевизор, Вера мыла банки — заготавливала что-то, как будто ничего не происходило.
— Я была на Заводской, — сказала Арина от порога. — Я там работала фельдшером. Два года.
Банка выскользнула и покатилась по клеёнке, но не разбилась.
— Кто вы мне?
Игорь встал и выключил телевизор. Вера вытерла руки о фартук, села на табуретку и вдруг стала маленькой.
— Мать я тебе, — сказала она. — А это отец.
Дальше говорили долго, до полуночи, и в этом разговоре не было ничего красивого. Никаких геологов не было. Была Сосновка, была школа, была девочка, которая с пятого класса ходила в фельдшерский кружок при амбулатории, и был отец, который считал, что дочери надо в торговый техникум, поближе к дому, а не в медицинский колледж в город. В девятнадцать она забрала отложенные на теплицу деньги и уехала. Первые два года не звонила совсем. Потом звонила три раза — на Новый год, коротко, чтобы отчитаться, что жива.
— А в апреле?
— В апреле я тебе позвонила, — Вера смотрела в стол. — Сказала: отцу плохо. Он и правда сердце пил тогда, только не в этом дело было.
Дело было в заправке. Игорь второй год стоял ночным оператором на дальней, у поворота, и через него уходило солярки больше, чем показывала касса, — сначала по мелочи, знакомым дальнобойщикам за наличку, потом больше, а куда именно ушли эти деньги, он объяснить не мог даже сейчас. Недостачу Глеб посчитал сам, без бухгалтера: семьсот сорок тысяч.
— Он сказал: или заявление, или по-родственному, — Игорь говорил в пол. — Он к тебе давно. Ещё со школы, ты ж помнишь... тьфу. Не помнишь.
— И вы меня вызвали, чтобы продать.
— Мы тебя вызвали поговорить, — резко сказала Вера. — Ты поговорила. Ты нам такого наговорила, что я неделю к людям не выходила. Схватила ключи от отцовской машины и в грозу поехала. Никто тебя не толкал. Ты сама.
— И вы полгода...
— И я полгода, — Вера подняла голову, и глаза у неё были сухие и злые. — Тебя из реанимации привезли, ты меня за руку держала и мамой звала. Первый раз с девятнадцати лет. Мне что было делать — сказать тебе: доченька, ты нас ненавидишь, вот адрес, езжай обратно в свою съёмную комнату? Я тебе кашу варила. Я тебя мыла. Ты у меня опять была.
— Вы мне сказали, что мои родители разбились в вертолёте.
— Так они и разбились, — сказала Вера. — По-твоему разбились, лет шесть назад.
Арина спала эту ночь в маленькой комнате, где, оказывается, всегда была её кровать, и утром долго стояла у окна, разглядывая огород, черноту от осеннего дождя, старую грушу. Ни груша, ни огород ей ничего не сказали.
Глеб приехал к обеду сам. Он был не пьяный, гладко выбритый, в хорошей куртке, и разговаривал спокойно, как на переговорах о поставке.
— Наболтали тебе, значит.
— Ты знал.
— Знал, — сказал он. — Я тебе про клуб знал, а не про больницу. Мне Вера в мае позвонила и сказала: она ничего не помнит, приходи знакомиться заново. Я пришёл. Я тебя, между прочим, из больницы в Питер возил, к платному, и таблетки твои полгода покупал, у Веры чеки спроси. И пальцем тебя не тронул, вон, вторую ночь один сплю. — Он помолчал. — Я тебе, Арин, плохого не делал. Я тебе жизнь делал.
— Я тебя не выбирала.
— А кто у нас тут кого выбирает, — ответил он без всякой злобы, и в этом было столько простой правды его жизни, что ей стало нехорошо. — Ладно. Хочешь по-плохому — заявление на отца я до сих пор не писал, но срок ещё есть. Ему шестьдесят три года. Он в колонии до весны не доживёт, у него сердце.
— Тогда пиши, — сказала Арина. — Только тебе твою кассу с той заправки тоже показывать придётся. И сколько там мимо кассы шло, и кому. Я в этом ничего не понимаю, но следователь, наверное, поймёт.
Она сказала это наугад, от отчаяния, и по тому, как у Глеба дёрнулась щека, поняла, что попала. Он смотрел на неё несколько секунд, потом усмехнулся — почти по-доброму, будто узнал наконец ту, за кем ходил от клуба до автобусной остановки лет пятнадцать назад.
— Вот теперь ты на себя похожа.
Паспорт он привёз вечером, вместе с полисом, СНИЛСом и её старым, разбитым телефоном, который, оказывается, всё это время лежал у него в бардачке. Разводиться отказался наотрез — сказал, пусть суд, ему торопиться некуда. Свадебное платье она оставила висеть в шкафу в его спальне, а кольцо с рубином положила на кухонный стол, на самое видное место, рядом с сахарницей. Глеб посмотрел на кольцо, но не взял и ничего не сказал.
Вера собрала ей сумку: две банки огурцов, носки, тёплый жилет. Стояла в калитке и всё поправляла ручки у сумки.
— Куда ты поедешь-то?
— На Заводскую.
— Ты ж не помнишь ничего. Тебя туда не возьмут.
— Не возьмут — пойду полы мыть.
— Ульяна, — сказала вдруг Вера, и это было первое слово, которое между ними прозвучало правильно за все шесть месяцев.
Ульяна кивнула и пошла к автобусу.
Тамара Дмитриевна взяла её санитаркой — до комиссии, до восстановления аккредитации, до бумажек, которых оказалось столько, что впору было снова терять память. Комнату сняли вскладчину с Люсей, у которой к тому же жила Муха. Кошка её не узнала, шипела три дня, потом привыкла и стала спать в ногах. Невролог в областной сказал, что снимки чистые, что бо́льшая часть таких вещей возвращается кусками и без расписания и что бегать за воспоминаниями бесполезно — они не собака, на свист не идут. Часть суммы за отца Ульяна ему всё-таки отдала — свои первые две зарплаты, через Веру, и сама не смогла бы объяснить зачем.
Заявление в суд о разводе она подала в конце ноября, заседание назначили на февраль. Глеб на звонки не отвечал, но и обещанного заявления на Игоря не писал.
В начале декабря, в пересменок, Люся крикнула из диспетчерской, что во дворе стоит какая-то женщина и спрашивает Ярцеву.
Вера стояла у ворот в своём стареньком пуховике, с большой клетчатой сумкой. Внутрь заходить не стала.
— Пироги, — сказала она. — С капустой и с яблоком. Девчонкам твоим.
— Спасибо.
Они постояли молча. Мимо, светя фарами, выехала третья бригада.
— И вот ещё. — Вера вытащила из-за пазухи плотный жёлтый конверт. — Фотографии. Они у бабки Шуры в комоде лежали, я тебе тогда сказала, что всё сгорело... Дом-то сгорел, я не врала. А карточки не сгорели.
Ульяна взяла конверт. Он был тяжёлый, углы у него загнулись.
— Ты письмо мне напиши, — сказала она. — Только не про то, какая я была хорошая. Напиши, что было. Как в школе, как с отцом, из-за чего я уехала. Всё подряд, как вспомнишь.
— Я складно не умею.
— Пиши нескладно.
Вера кивнула, поправила сумку и пошла к остановке, ни разу не обернувшись.
Ночью, между вызовами, Ульяна распечатала конверт в машине, под лампочкой над носилками. Фотографий было штук сорок. Девочка лет пяти с забинтованной коленкой и с котом на руках. Та же девочка у забора, серьёзная, в белом фартуке. Школьная линейка, чужие лица, чей-то день рождения. Она перебирала их по одной, долго, и не узнавала никого, даже себя.
Рация щёлкнула, диспетчер назвала адрес — женщина шестидесяти восьми лет, задыхается, третий этаж без лифта. Ульяна сложила фотографии обратно в конверт, сунула его под сиденье и потянулась за укладкой.
