Для Артура и Евы начало семейной жизни промчалось как одно мгновение. Супруги, увлеченные работой, проводили дни в заботах: Артур руководил своим небольшим делом, а Ева работала педиатром в больнице.
Свободного времени катастрофически не хватало, оставалось лишь успевать восстанавливать силы. Однако со временем Ева все чаще ловила себя на мысли о ребенке. Она с нескрываемой завистью наблюдала за подругами, чья жизнь была наполнена заботами о детях. Одна коллега втайне вязала крошечные вещички для своей дочери, другая обсуждала с коллегами выбор кружка для сына, а третья с гордостью рассказывала об успехах своих чад. Ева все больше мечтала о том, чтобы разделить эти радости материнства.
Она хотела обсудить это с Артуром, ведь они уже долгое время вместе, а детей у них до сих пор нет. Возможно, стоит пройти обследование или, если потребуется, обратиться за медицинской помощью. Но Артур постоянно избегал этих разговоров, отмахиваясь фразой: "Всему свое время, не стоит волноваться".
Тем временем Ева все сильнее ощущала, что семейная жизнь перестала интересовать Артура. Он почти каждый день задерживался на работе, а в выходные находил себе занятия вне дома: то помогал другу с переездом, то отмечал день рождения приятеля в бане. Поводы находились всегда.
Однажды Ева поделилась своими переживаниями с коллегами, жалуясь на то, что дома накопилось много дел, а мужа почти не видит. Он то помогает друзьям, то отмечает что-то со знакомыми. "А может, и не со знакомыми, а со знакомой?" – многозначительно заметила медсестра Светлана.
"Да нет, что ты! У нас все хорошо, мы даже не ссоримся. С чего бы Артуру изменять?" – горячо возразила Ева, но в глубине души засомневалась. Они с мужем действительно отдалились друг от друга, каждый был погружен в свои дела и проблемы. Еве стало грустно до слез, она остро ощутила свое одиночество.
Родственники жили далеко, посоветоваться было не с кем. Что делать, если у Артура действительно кто-то есть? Но судьба преподнесла Еве долгожданный подарок: она начала постоянно чувствовать сонливость, а привычные запахи стали вызывать раздражение. Не делая теста, Ева поняла, что беременна. Через несколько дней это подтвердил и врач.
Нервничать будущей маме было нельзя, поэтому Ева убедила себя, что все ее сомнения о муже беспочвенны. У беременных женщин меняется характер, они становятся нервными, вспыльчивыми, накручивают себя, придумывая несуществующие проблемы. Нужно больше отдыхать, гулять на свежем воздухе, а в крайнем случае пить валериану. По сравнению с беременностью все остальное казалось незначительным.
Марк родился в срок, здоровым и крепким. Разве это несчастье? Ева была уверена, что для мужа появление сына станет важным событием. Однако забота о маленьком ребенке оказалась очень утомительной, особенно когда речь идет о младенце. Жизнь, какой она была раньше, стала невозможной. Родителей ждали бессонные ночи и множество новых обязанностей. Весь распорядок семьи подстраивался под режим малыша. В такое время особенно ценна поддержка любящего мужа, чтобы у молодой матери была возможность немного отдохнуть днем, чтобы кто-то принес ей чашку горячего сладкого чая, хотя бы раз встал к ребенку ночью вместо нее или просто обнял и сказал: "Я знаю, сейчас трудно, но мы справимся вместе".
Ева не смогла испытать этой радости. Артур замечал только, что сын мешает ему, что у жены не всегда есть время приготовить обед из трех блюд, ванная часто занята то Евой, купающей ребенка, то стирающей пеленки, а главное – ночью нет покоя. "Я поставлю старый диван в гараже и буду спать там", – однажды сказал Артур. "Тебе-то хорошо, целый день дома, когда хочешь, тогда и ложишься, а я, между прочим, работаю, после бессонных ночей хожу как зомби". Ева хотела возразить, что у нее днем часто нет времени даже присесть и выпить кофе, не то что подремать, но решила не жаловаться и не искушать судьбу, ведь это великое счастье – у нее теперь есть сын.
Когда Марку исполнился год, Еве пришлось выйти на работу. В семье не хватало денег, а из больницы постоянно звонили и умоляли вернуться. Была острая нужда во врачах. Ева не питала иллюзий: если отдать сына в садик, он не укрепит иммунитет, как считают многие родители, просто к Марку начнут цепляться различные ОРВИ и ОРЗ, и хорошо, если они не перейдут в бронхиты и пневмонии. Работать спокойно у нее не получится. Единственный выход – найти няню, которая вовремя покормит, уложит мальчика спать и выйдет с ним на прогулку только в хорошую погоду. Ева могла предложить помощнице довольно скромную зарплату, поэтому выбор был невелик. Антонина оказалась чуть ли не единственной кандидатурой, готовой выйти на работу хоть завтра.
Женщина средних лет, приветливая и добродушная, она вроде бы понравилась мальчику. Ева вздохнула с облегчением, теперь за Марком можно быть спокойной. Несколько месяцев все шло хорошо. Антонина добросовестно заботилась о малыше и развлекала его. Ева отметила у нее единственный недостаток: няня была слишком легкомысленной. То сварит борщ с салом, хотя Ева предупреждала, что мальчику жирное есть нельзя, то во время прогулки зайдет с Марком в гости к какой-нибудь своей знакомой, а потом Ева вечером от сына узнает, что он ел торт у тети Маши, очень вкусный. Ева делала замечания, но старалась быть деликатной, не дай бог снова начинать искать няню, если Антонина откажется от работы.
А затем Антонина позвонила Еве в тот момент, когда та только что пришла на работу. Женщина была на грани слез, и сразу стало понятно, что произошло что-то ужасное. "Я всего на минутку отвлеклась от Марка, и он пропал. Я обошла весь парк, ребенка нигде нет". Ева тут же отпросилась с работы, выбежала из больницы, подбежала к первой попавшейся машине и попросила срочно отвезти ее в парк. Там уже была полиция. Сильно расплаканная Антонина рассказала, что встретила свою старую подругу, у которой только что родился внук. Женщины, наклонившись над коляской, восхищались малышом, а потом разговор зашел и о других темах. Антонина была уверена, что Марк играет в песочнице. Когда она наконец попрощалась с подругой и собралась домой, то с ужасом заметила, что возле песочницы никого нет. Сколько бы она ни бегала по дорожкам парка и ни звала Марка, его нигде не было. "Простите меня, Ева Алексеевна", – всхлипывала Антонина.
Долгие поиски не принесли результатов. Исчезновение такого маленького ребенка всегда является чрезвычайной ситуацией. Были привлечены волонтеры, фотографии Марка развесили по всем дворам, а мальчика рассказали по местному телевидению, но не было ни одной зацепки.
Для Евы не было ничего страшнее, чем смириться с исчезновением сына. Но месяц за месяцем проходил, а новостей о Марке не было. Чувствовалось, что и полиция потеряла надежду: если малыша не нашли сразу, то ничего хорошего ждать не стоит.
Артур, для которого и раньше всегда находились более важные дела, чем прогулки или игры с сыном, теперь обвинил Еву в том, что она плохая мать. "Почему-то в детских садах дети не пропадают, – сказал он. – Ты нашла няню, которая лишь бы болтала с подругами, вот и потеряла ребенка. Теперь разбирайся со своей жизнью сама". Решение о разрыве Артур принял очень легко. Было видно, что в этом доме его ничего не держит, и он не ценил отношения с Евой. А для молодой женщины жизнь рухнула в одно мгновение. Она осталась одна, без мужа, без сына, наедине с четырьмя стенами.
Чтобы не впасть в глубокую депрессию, Ева стала максимально загружать себя работой. Она брала дополнительные дежурства, заменяла коллег, которые уходили в отпуск или заболевали, выезжала на вызовы по скорой. Иногда она падала от усталости, но это было единственным способом не мучиться бессонницей дома, а просто рухнуть в постель и заснуть мертвым сном.
Ранней весной, как всегда, началась волна гриппа. Медики не справлялись, скорую помощь приходилось ждать по несколько часов. Больные и их близкие часто встречали врачей с раздражением, мол, можно и умереть, пока вы доедете. В первую очередь диспетчер отправлял бригады к маленьким детям с высокой температурой.
В тот день вызов поступил утром, Ева только что приняла смену на станции скорой помощи. Мальчик с температурой выше сорока. Еву встретила молодая женщина с младенцем на руках. Врач даже задумалась, не ошиблась ли она, ведь ее вызывали к ребенку постарше, а не к новорожденному. "Старший заболел, – бросила мать. – Всю ночь нам с Сашенькой не давал спать. Не дай бог, чтобы малыш тоже подхватил инфекцию". Она провела врача в дальнюю комнату, где в кроватке почти без сознания лежал мальчик. У Евы сердце упало в пятки: перед ней был ее сын, исхудавший, с потрескавшимися губами.
С этого момента Ева никого не замечала, кроме Марка. Температура оказалась выше сорока. Ева быстро сделала жаропонижающий укол и, сдерживая эмоции, резко сказала: "Оставлять ребенка здесь нельзя, могут начаться судороги и другие осложнения, я забираю его в стационар". Ей показалось, что мать вздохнула с облегчением. "Но он же уже большой, я могу не ехать с вами? Да мне не с кем оставить Сашеньку". "Да, да, конечно, мы справимся без вас". Ева подняла Марка на руки и поспешила к машине. Убедившись, что мальчику стало лучше в стационаре, она попросила коллегу подменить ее на работе и поспешила в полицию.
Ева боялась, что ее примут за сумасшедшую, но ей повезло: в отделении работал Тимур Борисов, их бывший сосед. "Я ничего не выдумываю, – умоляла Ева, готовая на любой анализ ДНК. – Это мой Марк, я уверена. Тимур, помоги, надо выяснить, как он оказался у этой женщины, ведь, судя по всему, он ей совсем не нужен. Как мне вернуть сына?"
"Ева, успокойся, – сказал Тимур. – Я, конечно, не сталкивался с такими случаями, но я все сделаю. Иди домой, а я тебе позвоню".
Домой Ева не пошла. Она вернулась в больницу, поднялась в инфекционное и до утра просидела на стуле возле кроватки. Температура спала к десяти вечера, мальчик проснулся, посмотрел на нее долгим мутным взглядом и отвернулся к стене. Ева тронула его за плечо, он вздрогнул всем телом и подтянул колени к животу. "Марк, – позвала она шепотом. – Марк, это мама". Он не отозвался. Через полчаса, уже засыпая, пробормотал в подушку: "Баба Тома". И еще что-то, чего Ева не разобрала.
Ночью пришла дежурная медсестра менять капельницу и между делом сказала: "Он себя Темой называет. Я спросила, как зовут, он говорит – Тема". Ева записала это слово в блокнот, будто боялась забыть. Потом она сделала то, что делала сотни раз с чужими детьми: включила лампу и осмотрела мальчика с головы до ног. Вес был как у двухлетнего, хотя Марку весной исполнялось три. Волосы стриженые почти под ноль. На левой брови старый рубец, зашивали не очень аккуратно. Зубы верхние передние съедены кариесом до пеньков. Ни одной прививки, никакой медицинской карты, никакого полиса. Полтора года ребенок жил так, будто его не существовало.
Утром Ева написала объяснительную заведующей, отдала кровь на анализ, вместе с санитаркой взяла мазок у мальчика и поехала в отдел. Тимур встретил ее в коридоре с бумагами. "Женщину зовут Инна Барсукова, двадцать шесть лет. Прописана в Черемшанке, здесь снимают квартиру, муж работает на автобазе. Говорит, что мальчик – сын какой-то дальней родственницы из деревни, мать пила и отказалась, а им его привезли, чтобы не сдавать в детдом. Документов, разумеется, никаких. Ева, все это проверяется, но не за час. Экспертиза займет недели две, может, три".
"Две недели, – повторила Ева. – А если они его заберут?"
"Никто его не заберет, он в стационаре, опека уже в курсе. Иди работай. И, пожалуйста, – Тимур посмотрел на нее очень внимательно, – не езди к ней".
Она поехала в тот же день. Потом Ева честно признавалась себе, что все понимала заранее и все равно поехала. Дом был панельный, девятиэтажный, лифт не работал. Инна открыла с Сашенькой на руках, узнала врача со скорой и заулыбалась: "Ой, вы по поводу Темочки? Как он там?" И тут Ева, которая двенадцать лет разговаривала с самыми истеричными мамашами города и ни разу не повысила голос, сказала громко, на всю лестничную клетку: "Это мой сын. Его зовут Марк. Его украли в парке Победы полтора года назад, и я знаю, что ты знаешь".
Улыбка у Инны съехала медленно, некрасиво. Она попятилась в квартиру, прижимая младенца, и захлопнула дверь. Ева слышала, как в прихожей щелкнул замок, а потом сразу же – торопливые слова в телефон, слов было не разобрать, только интонация, быстрая и испуганная.
Тимур позвонил ей вечером, и голос у него был совсем не соседский. "Молодец. Ее мать, Тамара Игнатьевна Барсукова, сегодня в шесть вечера выехала из Черемшанки в неизвестном направлении. Дома никого, соседи говорят – собралась за двадцать минут. Ты понимаешь, что ты сделала?"
Ева не спала эту ночь совсем. Наутро она пришла на смену, отработала двенадцать часов, а после смены снова села возле кроватки. Мальчик уже сидел, ел с ложки, пил компот. Он не плакал и не капризничал, и это пугало Еву больше всего. Трехлетние дети в больнице кричат, требуют маму, дерутся с медсестрами. Этот лежал тихо и следил глазами за дверью. Когда ему принесли обед, он спрятал кусок хлеба под подушку. Вечером Ева нашла там же половину печенья и сушеную грушу из компота.
Через день Тимур вызвал ее для очной ставки с Антониной. Ева не видела няню больше года. Антонина постарела, похудела, руки у нее ходили ходуном, и она все время поправляла платок, хотя платок не сползал. Ей показали фотографию Тамары Игнатьевны, и она кивнула еще до того, как ее спросили. "Тамара. Тома. Мы с ней в санатории познакомились, в Белокурихе, лет пять назад. Она живет за парком, в частном секторе, там пять минут ходьбы, если через дырку в заборе. Мы к ней заходили с Марком, я говорила Еве Алексеевне… нет, про Тому, наверное, не говорила. У нее кот был, рыжий, огромный. Марк этого кота обожал. Она ему всегда печенье давала, песочное такое, в жестянке".
Следователь спросил, мог ли ребенок дойти до этого дома сам. Антонина открыла рот и закрыла. Потом сказала: "Мог. Там прямая дорожка вдоль забора. Мы двадцать раз ходили".
Ева сидела напротив и слушала, как разваливается версия, с которой она прожила полтора года. Никто не хватал ее сына, не тащил в машину, не увозил под крики. Он просто вылез из песочницы, потому что няня стояла к нему спиной и обсуждала чужого младенца, прошел двести метров по знакомой тропинке и постучал в знакомую калитку. За печеньем. И его пустили.
В коридоре Антонина догнала ее и схватила за рукав. "Ева Алексеевна, я вас умоляю. Я тогда не подумала на нее, у меня и мысли не было, я же ее знаю сто лет, она нормальная женщина, она мне про дочку рассказывала, что та ребеночка потеряла на восьмом месяце…"
"Отпустите рукав", – сказала Ева.
"Я в церковь хожу за него. Я за полтора года ни одного дня…"
"Антонина Павловна, – Ева говорила ровно, и от этого получалось страшнее, чем если бы она кричала. – Вы могли сказать полиции про Тамару в тот же вечер. Список знакомых у вас спрашивали. Вы не сказали. Почему?"
"Стыдно было, – Антонина смотрела в пол. – Я же не должна была по гостям с ним ходить. Вы мне запрещали. Я думала, скажу – и меня посадят, что я его по чужим домам таскала. А что он к ней ушел, я до сегодняшнего дня не думала, вот как перед Богом".
Ева спустилась по лестнице и вышла на улицу. Уголовное дело против няни возбуждать не стали, объяснили: халатность в бытовом смысле не преступление, а состава там нет. Ева больше ни разу ей не позвонила, хотя телефон в списке контактов так и остался, под именем "Няня Марк".
Тамару Игнатьевну взяли через двадцать три дня в Кемеровской области, у двоюродной сестры. Инна к тому времени рассказала все, и рассказывала долго и подробно, с рыданиями, с Сашенькой на руках, потому что оставить его было не с кем. По ее словам, мать привезла ей мальчика на автобусе вечером того же дня, сказала, что это сын Валиной падчерицы, что от него отказались, что оформят через опеку потом, надо только пожить, привыкнуть. "Я не в себе была, – объясняла Инна, – я после больницы полгода вообще не жила. Мне мама говорит: вот тебе ребенок. Я его взяла. Он маленький был, плакал два дня, потом перестал". А потом родился Сашенька, и Роман сказал, что чужого в доме держать не будет. Ребенка перестали лечить, перестали водить гулять, посадили в дальнюю комнату. Когда у него поднялась температура, Инна двое суток ждала, что само пройдет, и вызвала скорую только утром третьего дня, потому что испугалась, что он умрет прямо в квартире.
Результат экспертизы пришел в конце апреля. Ева расписалась в получении, вышла в коридор и села на подоконник. Никакой радости не было, было только огромное, вязкое облегчение, от которого хотелось лечь на пол.
Через два дня позвонил Артур. Голос был бодрый, как у человека, который решил сделать доброе дело. "Мне Серега сказал. По телевизору вроде было. Это правда он?"
"Правда".
"Слушай… а точно он? Экспертизу делали?"
"Делали".
Артур помолчал. "Я подъеду?"
Он приехал в больницу в субботу, в новой куртке, с пакетом мандаринов, которые трехлетнему ребенку с расстроенным желудком были совершенно ни к чему. Постоял у стеклянной двери палаты минут десять. Марк лежал на боку и катал по одеялу пластмассовую машинку, туда-сюда, туда-сюда, одинаково, не глядя. "Он какой-то дикий, – сказал Артур. – Он вообще разговаривает?"
"Слов тридцать. Как в полтора года".
"Это лечится?"
"Это не болезнь, Артур".
Они спустились в вестибюль. Артур закурил на крыльце и вдруг сказал: "Ев, а давай попробуем сначала. Ну правда. Втроем. Я комнату ему сделаю, у меня сейчас нормально с деньгами".
Ева посмотрела на него и поняла, что не чувствует ни злости, ни обиды – ничего, кроме усталости. "Нет".
"Из-за того, что я тогда ушел?"
"У меня сейчас нет сил на тебя, – сказала она. – Мне не хватает на него".
Он ждал возражений, скандала, слез. Не дождался и заметно повеселел, будто с него сняли тяжелый мешок. Уехал через двадцать минут. С мая от него начали приходить переводы, десять тысяч в первых числах, без единого сообщения. Ева не звонила и не благодарила, но и не отказывалась.
Марка выписали в середине мая, и вот тогда началось самое трудное, о чем Ева, педиатр с двенадцатилетним стажем, знала все теоретически и оказалась совершенно не готова практически.
Он не узнал квартиру. Он вообще не понимал, куда его привезли, и первые сутки просидел в углу между шкафом и батареей, откуда его невозможно было выманить ни игрушкой, ни едой. Он боялся ванной – кричал так, что прибежала соседка снизу. Он не умел пользоваться ложкой как следует и ел руками, торопливо, давясь, а потом обязательно прятал кусок: в наволочку, в ботинок, в карман куртки, висевшей в прихожей. Через неделю Ева нашла за диваном заплесневелый сухарь и три пряника. Она не стала их выбрасывать при нем, вынесла ночью.
Ночью он просыпался и кричал. Не плакал, а именно кричал, коротко и на одной ноте, как сигнализация, минуту-полторы, и снова засыпал. Соседи стучали по батарее. Ева ложилась к нему, он отодвигался.
Мамой он ее не называл. Первое время звал "тетя", потом никак. Один раз, в конце мая, спросил: "Баба Тома придет?" – и Ева ответила: "Нет", и он кивнул, будто ждал именно этого ответа, и вернулся к машинке.
Работать по-прежнему было невозможно. Дежурства на скорой Ева сняла первым делом, потом ушла со ставки в стационаре и перевелась в поликлинику на участок – график с восьми до трех, зато денег стало вдвое меньше. Кредит на зубы, взятый еще при Артуре, она закрывать перестала, ходила в банк договариваться об отсрочке, продала золотые сережки покойной матери и швейную машинку, которой все равно не пользовалась. Сидеть с Марком днем согласилась соседка, Валентина Петровна, семидесяти лет, за две тысячи в неделю и с условием "гулять я с ним не пойду, у меня колени". Про няню Ева больше слышать не могла.
Сорвалась она в июне. День был обычный: тридцать четыре человека на приеме, два вызова на дом, в автобусе ей отдавили ногу. Дома Валентина Петровна пожаловалась, что мальчик разлил кефир и она весь день провозилась. Ева зашла в комнату и увидела, что Марк сидит на полу и выковыривает из-под плинтуса что-то серое, засохшее, и тянет в рот.
"Ну сколько можно! – заорала она. – Тебя кормят! Тебя три раза в день кормят, ты понимаешь или нет?!"
Он не заплакал. Он поставил кулаки на пол, втянул голову в плечи и замер в этой позе, ожидая. Он ждал очень терпеливо, как человек, который знает, что бывает дальше и что это надо просто переждать.
Ева вышла в коридор, села на пол возле вешалки и просидела так, наверное, полчаса. Потом умылась, вернулась, села на пол в двух метрах от него и стала строить башню из кубиков. Молча. Он смотрел из угла. На четвертый вечер он подошел и уронил башню ладонью. Ева построила снова. Он уронил снова и в первый раз за все время издал звук, похожий на смех, – короткий, сиплый, будто у него в горле что-то заело.
В сентябре начался суд. Ева ходила на все заседания, отпрашиваясь с приема, и каждый раз возвращалась опустошенной. Тамару Игнатьевну она увидела в первый день: полная женщина шестидесяти двух лет, в кофте с люрексом, с аккуратно уложенными волосами. Ничего злодейского. Такие женщины стоят перед тобой в очереди в поликлинике и рассказывают всей очереди про давление.
Она не признала вину. Она сказала, что мальчик пришел к ней сам, что она его накормила и хотела вести обратно, а потом подумала: "А зачем?" И объяснила суду, спокойно, обстоятельно, глядя не на судью, а куда-то в сторону скамьи, где сидела Ева: "Мать на работе, отца дома не бывает, ребенок с чужой бабой по чужим квартирам ходит. Моя Инночка своего похоронила и умирала на глазах. Я одному сироте жизнь дала, а другой матери – ребенка. Он у нас первый год как сыр в масле катался, спросите Инну. Это уж потом, когда Ромка… это не я".
Инна давала показания, стоя, и все время оглядывалась на дверь, за которой у нее в коляске спал Сашенька. Она говорила, что верила матери. Что подозревала. Что боялась. Что виновата. Что не знает, как теперь жить. Когда прокурор спросил, почему она двое суток не вызывала врача, она заплакала и ответила: "Я думала, если приедут – спросят документы".
Антонину вызывали свидетелем. Она рассказала все то же самое, про санаторий, про кота и печенье, и адвокат Тамары долго и с удовольствием выяснял у нее, сколько раз она оставляла ребенка без присмотра. Антонина отвечала честно: много раз. После заседания она стояла в коридоре с сумкой, из которой торчал сверток, и явно ждала Еву. Ева прошла мимо и не остановилась. Уже на улице она подумала, что могла бы хотя бы кивнуть, и тут же подумала, что нет, не могла.
Приговор вынесли в ноябре. Тамаре Игнатьевне дали шесть лет колонии общего режима. Инне – три года условно. Ева ждала, что почувствует хоть что-то, но в зале было душно, у нее с утра болела голова, и все, что она запомнила, – как Инна, услышав "условно", закрыла лицо руками, а потом побежала к коляске.
Дома Марк ел суп и ронял ложку. К ноябрю он говорил уже фразами из двух-трех слов, набрал два с половиной килограмма, зубы ему пролечили под наркозом в областной, и он перестал прятать хлеб – или почти перестал, иногда еще уносил корку в комнату, но уже не прятал, а просто клал на подоконник, будто про запас, но открыто. Логопед сказала: к школе выровняется, если заниматься. Невролог сказал: заниматься. Психолог, к которому Ева возила его через весь город по субботам, сказала: не торопите, он вас проверяет. "Он ждет, когда вы его отдадите, – объяснила она. – Его уже дважды отдавали. Ему надо просто прожить с вами достаточно долго".
Мамой он назвал ее только зимой, и вышло это буднично: в поликлинике на прививке медсестра спросила: "Мама с тобой пришла?" – и он ответил: "Мама". Ева тогда даже не заплакала, только вечером, когда он уснул, вышла на кухню и постояла у плиты, не зажигая свет.
Он еще долго вздрагивал от резких звуков и не любил закрытых дверей. Ева научилась спать при свете в коридоре и никогда не запирать ванную. Она так и осталась на участке, дежурства не взяла ни разу, хотя ей звонили и просили. Долг по кредиту она вытянула к весне.
В апреле они гуляли во дворе. Ева держала Марка за руку, потому что отпускать руку она за этот год так и не научилась – он-то как раз рвался, а она держала. У качелей стояли двое мальчишек постарше, и Марк потянул сильнее.
"Иди", – сказала Ева и разжала пальцы.
Он отбежал шагов на десять, влез на качели, обернулся и закричал через весь двор:
"Мам, смотри, как я умею!"
Ева стояла у скамейки и смотрела, как он умеет.
