— Посмотри на себя, нам же стыдно будет на людях с тобой показаться, — сказала моя будущая свекровь, увидев, как скромно я одета. Я машинально провела ладонью по серому льняному платью. Оно было чистым, выглаженным и хорошо на мне сидело. Без модного фасона, дорогой фурнитуры и известной этикетки. Но его сшила мама за месяц до своей смерти — с потайными карманами, потому что я вечно теряла телефон, и чуть расклешённой юбкой, которая красиво двигалась при ходьбе. Я берегла это платье и надевала только в важные дни. Знакомство с родителями Миши казалось именно таким. В просторной прихожей пахло кофе и дорогими духами. Тамара Павловна стояла напротив в белоснежном костюме и смотрела на меня так, будто я принесла на подошвах грязь. Миша замер рядом. Его отец, Виктор Сергеевич, сделал вид, что занят дверным замком. — Мам, прекрати, — наконец сказал Миша. — А что я такого сказала? Я хочу для сына лучшего. Мы сегодня идём в ресторан, там будут знакомые. Можно было хотя бы постараться. Я поставила на тумбу пирог, который испекла для знакомства. — Тамара Павловна, если вам будет стыдно из-за моего платья, давайте никуда не пойдём. Так всем будет спокойнее. Она явно ожидала, что я начну оправдываться или расплачусь. Мой спокойный ответ её озадачил. — Вот видишь, Миша? Уже характер показывает. — Я вижу другое, — сказал он. — Ты обидела человека, который пришёл к тебе с добром. Он взял меня за руку, и мы ушли. В лифте я ещё держалась, но на улице расплакалась — не громко и не красиво, а зло, вытирая щёки рукавом пальто. Миша пытался меня обнять, однако я отстранилась. — Мне страшно не из-за того, что она сказала, — объяснила я. — Мне страшно из-за того, что ты молчал. Пусть всего несколько секунд, но я за это время успела представить всю нашу жизнь. Она будет унижать меня, а ты — собираться с мыслями. Он не стал уверять, что мне показалось. — Ты права. Я растерялся. Но делать вид, что это её безобидная особенность, не буду. Обещания легко произносить на тротуаре, когда любимая девушка плачет. Я решила смотреть не на слова, а на то, что будет дальше. Через два дня Миша сообщил матери, что мы не возьмём у родителей деньги на свадьбу. До этого Тамара Павловна собиралась оплатить ресторан и уже составила список из восьмидесяти гостей, половину которых мы не знали. Мы хотели расписаться, позвать близких в маленькое кафе у реки, а оставшиеся деньги потратить на ремонт кухни. — Она думает, что это ты меня настроила, — сказал Миша. — А ты что ответил? — Что это моё решение. И что, пока она перед тобой не извинится, обсуждать свадьбу мы не будем. Почти месяц Тамара Павловна не звонила. За это время мы подали заявление, нашли кафе и купили простые серебряные кольца. Иногда Миша мрачнел, глядя на телефон. Я видела, как ему тяжело, и не требовала выбирать между мной и семьёй. Выбор уже состоялся: между привычным молчанием и уважением ко мне. Он выбрал уважение, но от этого мать не перестала быть ему матерью. В конце октября Виктор Сергеевич приехал к нам один.
Он сидел на нашей тесной кухне, вертел в руках чашку и долго не решался начать..
— Вера, я не мириться приехал, — сказал он наконец. — Я приехал попросить.
За его спиной на стене был снят кусок обоев — мы уже начали кухню, но пока только испортили. Миша стоял в дверях, потому что третьему стулу на нашей кухне места не было.
— Приходите в субботу. Она пирог сделает, тот, с курицей. Посидим, и всё уляжется.
— Пап, — сказал Миша.
— Я знаю, что ты скажешь.
— Тогда зачем спрашиваешь?
Виктор Сергеевич поставил чашку и посмотрел на меня, а не на сына. Мне это понравилось, хотя просьба мне не нравилась совсем.
— Она не скажет «извини». Не потому что гордая. Она этого слова не умеет. Ей проще квартиру вам купить, чем два слога сказать. — Он помолчал. — Она в двадцать лет сюда приехала в тётином пальто, на пальто был чужой воротник. Это, конечно, не оправдание.
— Не оправдание, — согласилась я.
— Так и я говорю.
Мы дали ему ещё чаю, он рассказал, что у них потекло под мойкой, и что мойку он менять не будет, а поменяет только гибкую подводку. Потом уехал. Миша долго стоял у окна и смотрел, как отец разворачивается во дворе, и, судя по лицу, готовился что-то мне сказать — что-нибудь про «я всё равно на твоей стороне». Я не стала ждать.
— Я к ней поеду. Одна.
— Зачем?
— Потому что мы с ней ещё ни разу не разговаривали. Один раз она мне сказала про платье, а я ей — про ресторан. Это не разговор.
— Она тебя съест.
— Я невкусная.
В салон я приехала в четверг, в свой выходной, с утра, потому что знала: с утра у неё меньше клиенток. Салон назывался «Тамара», два зала, кофейный автомат, на стойке живые цветы, не икебана, а нормальные хризантемы в стеклянной банке — я почему-то на них засмотрелась. Тамара Павловна вышла из подсобки в халате поверх платья, увидела меня и не удивилась.
— Мне через сорок минут женщину красить. Пойдём, чаю дам.
Мы сели в подсобке, между коробок с фольгой и краской. Она налила чай в кружку с логотипом какой-то фирмы косметики.
— Миша знает, что ты здесь?
— Знает.
— Значит, договорились уже. Как в кино.
— Тамара Павловна, я не за извинениями приехала.
Она поставила чайник и села прямее.
— А за чем?
— Договориться про одну вещь. Вы можете думать про меня что угодно. Что я не пара, что я его на себя переключила, что зря он отказался от восьмидесяти гостей. Вы имеете право. Но про то, как я одета, вы мне больше не говорите. Ни один раз. Ни в шутку.
— Ты приказывать пришла, — сказала она без злости, скорее с интересом.
— Я условие говорю. Если скажете, я просто встану и уеду. Не буду выяснять и обижаться. Уеду, и всё.
Она отпила чай и сморщилась, потому что он был кипяток.
— То платье. Оно ужасное, Вера. Ты не понимаешь, я в этом тридцать лет. Оно тебя старит.
— Его мама сшила. За месяц до смерти.
Она поставила кружку. Что-то у неё в лице сдвинулось, но она пошла не туда, куда я ждала.
— И что мне теперь, у меня же не написано на двери, кто чего сшил. — Потом, помолчав: — Так, ладно. Слушай сюда. Я тебе платье оплачу. Свадебное. Не то, что ты думаешь, я не потащу тебя в этот ужас с кринолином, есть салон на Гагарина, там нормальные вещи. И девочку свою дам, она тебя причешет. Это мой подарок, спорить не надо.
— Спасибо. Не надо.
— Почему?
— Я сама шью. У меня мамина машинка и её выкройки. Я по той же выкройке шью, что серое, только из плотного крепа, светлого.
Она посмотрела на меня так, будто я сказала, что рожать буду дома в тазу.
— Ты в самодельном пойдёшь. В свой единственный день.
— Я в своём пойду.
— Гордость дорого стоит, — сказала она. — Ты потом на фотографии посмотришь и заплачешь.
— Может быть. Это будут мои фотографии.
Сорок минут кончились, за дверью её позвали. Она встала, завязала халат и уже в дверях сказала:
— Про одежду я тебе больше ничего не скажу. Раз тебе так надо.
Я ехала домой в троллейбусе и думала, что легко отделалась. В троллейбусе пахло мокрой шерстью, женщина рядом громко объясняла кому-то по телефону, какой автобус ей нужен от вокзала. Я тогда ещё не поняла, что она мне пообещала ровно то, о чём я просила, и ни на копейку больше.
Ноябрь пошёл своим ходом. У меня в поликлинике началась запись на второй кабинет, и я сидела с детьми до семи, потому что декретный отпуск Ирины Львовны никто не закрыл. Был мальчик Стёпа, пять лет, он говорил «сапка» и «сыска» и категорически не соглашался работать, пока я не разрешила ему держать в руке мою ручку с лягушкой. Была девочка, которая молчала три занятия и на четвёртом сказала полное предложение про кота, и я в тот вечер была счастливая, как дура, и рассказывала Мише про этого кота два раза.
Кухню мы делали по вечерам. Миша содрал обои, я шпаклевала стыки, потом мы поругались из-за плитки, потому что я хотела белую простую, а он нашёл в интернете «под кирпич» и уже почти заказал. Победила белая, потому что она была дешевле на девять тысяч. Виктор Сергеевич приехал в субботу, привёз свой ящик с инструментом, весь день ставил нам розетки и рассказывал, как в восемьдесят девятом ему на заводе дали талон на люстру. Про Тамару Павловну он не говорил ни слова, и мы не спрашивали.
Платье я шила ночами. Креп был скользкий, я его два раза раскроила неправильно и один раз села на пол и минут десять сидела, потому что ткани оставалось ровно, а денег на новую не было. Потом всё сошлось. На последней примерке я стояла на табуретке перед зеркалом в коридоре, Миша подкалывал мне подол булавками и колол пальцы, ругался, а я смотрела на юбку, которая двигалась так, как надо, и думала, что мама бы, наверное, сказала: «Ну вот, а ты боялась».
Восьмого ноября мне позвонили из «Причала».
— Вера Андреевна? Ира, администратор. Мы по банкету двадцать второго. Надо закуски согласовать, у нас сорок человек, а вы холодное не выбрали.
— У нас двенадцать.
В трубке зашуршали бумаги.
— У меня в заявке сорок. И зал большой, не веранда. Оплата полностью прошла двадцать девятого октября. Тамара Павловна вносила, она сказала — мама жениха, что все вопросы через неё.
Я стояла в коридоре поликлиники, у меня в кабинете ждал Стёпа с бабушкой, и я сказала Ире, что перезвоню. Потом отработала два приёма. Не помню, как. Помню, что бабушка Стёпы спросила, не заболела ли я, и я сказала, что просто не выспалась.
Мише я позвонила уже с улицы.
— Она внесла триста тысяч в «Причал». Двадцать девятого октября. Зал большой, сорок человек.
Он молчал так долго, что я услышала, как у него на объекте сверлят.
— Я приеду и поговорю с ней.
— Миша.
— Что?
— Ты уже с ней разговаривал. Один раз про деньги, один раз про извинения. Она внесла триста тысяч через две недели после того, как я к ней приезжала. Слова тут не работают.
— И что ты предлагаешь?
— Дай подумать до вечера.
Вечером мы сидели на полу в кухне, потому что стол стоял в комнате, а на полу лежала подложка под плитку. Я ела бутерброд и говорила, а Миша слушал и всё время хотел меня перебить, и один раз всё-таки перебил.
— Это же свинство — отказаться от собственной свадьбы.
— Я не от свадьбы отказываюсь. Мы расписываемся двадцать второго в двенадцать, как назначено. Я в своём платье. Дальше твои Костя с Юлей, моя Наташа, мои тётя Галя с Сашкой, твой отец. Одиннадцать человек. Здесь.
— Тут одиннадцать человек не встанет.
— Встанут. Стол вынесем в комнату, у Наташи есть раскладной. Кухня будет уже с плиткой.
— А «Причал»?
— А «Причал» пусть будет у неё. Она его оплатила, она позвала своих людей. Мы её оттуда не гоним. Мы просто туда не поедем.
Миша встал, походил по коридору, вернулся.
— Ты понимаешь, что это будет?
— Понимаю.
— Она будет сидеть в зале с сорока гостями. И объяснять им.
— Она что-нибудь придумает, — сказала я. — Она умная женщина. Скажет, что мы уехали.
Он сел рядом и долго молчал, и вот тут мне стало страшно, потому что это опять было то самое молчание, за которое я плакала в октябре на тротуаре.
— Я не могу так с матерью, — сказал он.
— Тогда поедем в «Причал». Я поеду. Сяду и буду сидеть, и меня будут разглядывать сорок человек, и кто-нибудь спросит, чем занимаются мои родители.
— Не говори так.
— Я не для красоты говорю. Я правда поеду, если ты решишь ехать. Просто ты потом всю жизнь будешь так решать, и я тоже.
Он взял меня за руку, как тогда в прихожей. Рука у него была в шпаклёвке.
— Хорошо. Звони Ире.
— Ире я позвоню. А матери позвонишь ты.
Он позвонил ей в тот же вечер, из комнаты, дверь прикрыл, но у нас там фанерная дверь. Я слышала не всё. Слышала «мы там не будем», слышала «нет, не Вера, я», слышала «мама, я тебе про это не говорил, потому что ты не спрашивала». Потом он вышел, и мне не надо было спрашивать, чем закончилось.
Через час она позвонила мне. Первый раз в жизни — мне.
— Ты понимаешь, что я людей позвала?
— Понимаю.
— Гуськовы из Краснодара едут. Билеты.
— Тамара Павловна, вы нас не спросили.
— Я вас спросила! В октябре, в прихожей, я вам список показывала!
— Это было до того, как Миша сказал, что мы делаем сами.
— «Сами», — повторила она. — Сами вы сделаете двенадцать человек и салат в тарелке. Я не для себя старалась. Я для него. У него один раз в жизни свадьба.
— У него будет свадьба.
— На вашей кухне четыре метра.
— Пять с половиной.
Она то ли усмехнулась, то ли выдохнула в трубку.
— Значит, ты меня выставляешь из зала, который я оплатила.
— Наоборот. Зал ваш. Празднуйте. Мы просто не приедем.
— Ты соображаешь, что ты говоришь? Как я буду там одна?
— Не знаю, — сказала я. — Правда не знаю. Мне вас даже жалко. Но я не могу вам это исправить.
Она отключилась, не попрощавшись.
Дальше было две недели обычной жизни, и это, наверное, самое странное. Я ждала звонков и криков, а вместо этого мы клали плитку. Плиточник Рустам приходил в девять утра и уходил в шесть, слушал радио с шансоном, один раз попросил у меня иголку с ниткой, потому что порвал карман, и я ему зашила, и он сказал: «Ой, аккуратно как». Мне почему-то от этой ерунды стало легче на весь день.
Виктор Сергеевич позвонил Мише за неделю.
— Я к вам приеду, — сказал он. — На кухню. Двадцать второго.
— Пап, тебе с ней потом жить.
— Мне с ней тридцать четыре года жить. Я приеду.
Тамара Павловна не позвонила ни разу. Зато позвонила её сестра, тётя Люда, которую я видела один раз на фотографии, и спросила, правда ли, что мы «отказались от всего из принципа». Я сказала, что мы не отказались, а делаем маленькое. Тётя Люда сказала: «Ну и правильно, а то Томка всех до костей заездила», и потом двадцать минут рассказывала мне про свою дачу.
Двадцать второго с утра шёл снег с дождём. Я гладила платье в комнате, и от утюга шёл пар, и Наташа сказала, что у меня руки трясутся, и налила мне пятьдесят граммов коньяка, который принесла на вечер. В ЗАГСе перед нами расписывалась пара с ребёнком лет трёх; ребёнок уронил кольцо, и все под кресла полезли его искать. Наш регистратор говорила про «крепость семьи» скучным голосом, и мне это даже нравилось: было не пафосно.
Виктор Сергеевич стоял в конце коридора в костюме и с двумя букетами. Один был мне, второй он молча положил на подоконник и потом весь вечер про него не вспоминал, и я так и не поняла, для кого он его брал.
Дома было тесно и жарко. Костя с Юлей привезли мясо, тётя Галя — свои огурцы и холодец, Наташа — гитару, на которой играть никто толком не умел. Сашка, тёте-Галин сын, шестнадцатилетний, весь вечер сидел в углу и фотографировал всех на телефон, и потом эти фотографии оказались лучшие. На новой плитке уже было пятно от масла. В десять вечера пришла соседка снизу, Марина Петровна, я думала — ругаться, а она принесла бутылку и сказала: «Я слышу, у вас свадьба, а я одна». Осталась до полуночи и рассказала, как выходила замуж в семьдесят восьмом в платье, которое перешили из плаща.
Мишин телефон лежал экраном вниз весь вечер. Один раз я видела, как он его перевернул, посмотрел и положил обратно.
Что было в «Причале», мы узнали по частям и не сразу. Тамара Павловна никого не отменила. Сорок человек пришли к пяти, был зал, был ведущий, было горячее — судак и медальоны, я даже помню это из меню, которое мне читала Ира. Тамара Павловна сказала гостям, что молодые расписались утром и уехали, потому что у Веры мама тяжело болеет — так пересказала потом тётя Люда, и добавила, что все сочувствовали. Она сидела до конца, произнесла тост за отсутствующих детей, отдала ведущему конверт и увезла домой торт, который потом три дня стоял у них в холодильнике, и Виктор Сергеевич его ел один.
Про мою маму я узнала последней и, честно, разозлилась сильнее, чем на всё остальное. Мама умерла три года назад. Мишу я попросила не звонить и не выяснять. Он всё равно позвонил, и она сказала: «А что мне было сказать, что вы меня бросили?» — и они опять не договорились.
Потом наступил декабрь, и стало тихо. У нас доделали кухню, повесили сушилку, купили за копейки на объявлениях нормальный стол с раздвижной столешницей — теперь за ним садилось шесть человек. Я вернулась к своим детям и к своей записи до семи. Стёпа к Новому году сказал «шишка», и его бабушка принесла мне конфеты, а я потом полдня думала, можно ли их брать, и взяла.
Тамара Павловна позвонила мне в январе, четырнадцатого. Я мыла посуду и вытирала руки о джинсы, пока искала телефон.
— Вера. Ты одна?
— Миша в душе.
— Ладно. Слушай, у меня к тебе дело. Не по свадьбе. — Она подождала, я молчала. — Ты правда шьёшь?
— Правда.
— У меня жакет есть. Синий, шерсть с чем-то. Я его семь лет ношу. Марку эту закрыли, второго такого нет. — Она сделала паузу. — Я в него не влезаю. Не то что не влезаю, застёгивается, но сидит как чужой. Плечи, бока.
— Прибавили?
— Прибавила, — сказала она, и я услышала, как ей это неприятно. — Я в салоне тебя не спрошу, там девочки болтливые. Мне надо, чтоб это никто не знал.
— Привозите.
— Ты возьмёшься? У тебя вообще была шерсть?
— Была. Пальто маме перешивала.
Она приехала в субботу, одна, без Виктора Сергеевича. Стояла в нашей прихожей в шубе, снег с сапог капал на коврик, и она первый раз в жизни оказалась в нашей квартире. Огляделась, посмотрела на кухню, на плитку, на новый стол, набрала воздуха и не сказала ничего. Я видела, чего ей это стоило.
— Плитку сами клали?
— Рустам клал.
— Ровно, — сказала она.
Жакет она достала из чехла, разложила на столе и разгладила ладонью. Мы час его смотрели вместе: где запас в швах, где подкладку придётся менять, где ничего не сделаешь. Она держалась за него как за живого, и рассказывала, где его купила и в чём в нём была, и я слушала.
Потом я взяла сантиметр.
— Руки чуть вниз. И не втягивайте.
Она втянула. Стояла посреди нашей кухни, держала спину и не дышала, чтобы цифра была меньше. Я подождала, пока она выдохнет, и записала настоящую.
— Две недели, — сказала я. — У меня работа. Четыре тысячи.
Она открыла кошелёк и, не торгуясь, положила деньги на стол.
