Елена Сергеевна всегда верила, что её дочь Анастасия счастлива. Уже семь лет она слышала одно и то же:
— Мам, у нас всё хорошо. Артём заботится обо мне.
Они жили в красивой квартире в Нижнем Новгороде, оба работали, ездили отдыхать и выкладывали фотографии, где выглядели как идеальная семья.
Поэтому, когда Настя пригласила мать на выходные, Елена ехала к ним с радостью. Она думала, что проведёт спокойный вечер с дочерью, выпьет чай и поговорит о жизни.
Но уже через двадцать минут после приезда она поняла: что-то не так.
Артём сидел на диване и смотрел телевизор. Настя принесла ему чай, но случайно поставила кружку слева.
Он медленно посмотрел на неё.
— Настя, ты серьёзно? Сколько раз мне повторять? Я всегда ставлю кружку справа.
Она сразу извинилась и молча переставила чашку.
Елена ждала, что он улыбнётся и скажет, что пошутил.
Но он даже не изменился в лице.
Позже Настя рассказала, что надеется получить повышение на работе.
Артём усмехнулся:
— Повышение? Может, сначала научишься нормально справляться с обычными делами? А потом уже будешь строить из себя начальницу.
Настя замолчала.
— Я просто хотела поделиться…
— Да ладно, не обижайся. Ты же знаешь, какая ты чувствительная.
Елена смотрела на дочь и впервые заметила то, чего раньше не хотела видеть.
Настя будто становилась меньше рядом с ним.
Она постоянно извинялась.
За еду.
За слова.
За свои желания.
А вечером случилось то, что окончательно изменило мнение Елены.
Настя приготовила ужин. Артём попробовал курицу и демонстративно положил вилку.
— Вот поэтому я и говорю тебе слушать меня. Моя мама готовила бы это идеально.
В комнате повисла тишина.
Елена спокойно спросила:
— Артём, ты всегда так разговариваешь с моей дочерью?
Настя сразу взяла мать за руку.
— Мам, пожалуйста…
Артём усмехнулся:
— Не начинайте. Настя знает, какой я человек.
Потом посмотрел на жену и добавил:
— Если бы ты хоть иногда меня слушала, мне бы не приходилось тебя постоянно исправлять.
Елена посмотрела на дочь.
Та опустила глаза.
И в этот момент мать поняла: её дочь давно не живёт счастливой жизнью.
Она просто научилась делать вид.
Елена не стала устраивать скандал.
Она улыбнулась и сказала:
— Ты прав. Наверное, мне не стоит вмешиваться.
Артём самодовольно кивнул.
Но он не знал одного.
Когда Елена убирала посуду, она увидела на кухонном столе вещь, которая заставила её сердце сжаться.
И утром в 7:30, пока зять ещё спал, она достала телефон и сделала один звонок…
Костя, её квартирант, вставал в шесть — он работал сменами на складе на Ларина, и Елена Сергеевна это знала. Он ответил сразу, с набитым ртом.
— Костя, доброе утро. Это Елена Сергеевна. Я насчёт квартиры. С первого октября я её освобождаю.
Он помолчал, дожевал.
— В смысле продаёте?
— Нет. Дочери нужна будет.
— А, ну ладно. Ищу тогда. За сентябрь переведу как обычно.
Вот и весь разговор. Восемнадцать тысяч в месяц, которые она получала четыре года и на которые, среди прочего, копила себе на импланты — сорок пять тысяч, половина уже лежала на отдельном счёте.
Вечером она видела на кухонном столе блокнот. Обычный, в клетку, из тех, что дают на конференциях. Настя записывала в нём покупки: «продукты 1 240», «аптека 380», «стиральный порошок 260». А ниже, её же почерком, ровным, учительским: «объяснить про кофемолку — 2 900». И через строчку, дважды подчёркнуто: «не оправдываться».
Елена постояла с полотенцем в руках, потом закрыла блокнот и положила его туда, где он лежал.
В восемь на кухню вышла Настя, за ней Артём — в спортивных штанах, с телефоном. Он налил себе кофе и сел справа от окна.
Елена дождалась, пока он сделает первый глоток.
— Я звонила квартиранту. С первого октября однушка на Ковалихинской свободна. Настя, это тебе. Ключи у меня, второй комплект сделаю.
Настя замерла с ложкой в йогурте.
Артём поставил чашку. Открыл рот, закрыл. Посмотрел на жену, потом на Елену.
— Мы… — начал он и остановился.
— Я ничего не предлагаю, — сказала Елена. — Я просто говорю, что она есть. Пустая. Мебель там нормальная, диван Костя не убил.
Артём наконец нашёл, что сказать.
— Елена Сергеевна, вы это к чему сейчас?
— К тому, что квартира будет пустая. Хлеб передай, пожалуйста.
Он передал хлеб. Больше за завтраком он не сказал ни слова — только листал телефон и один раз громко хмыкнул на что-то в нём.
Настя проводила мать до подъезда и там взорвалась.
— Мам, ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь. Ты приехала на два дня и решила, что всё знаешь. Он теперь месяц будет мне это вспоминать.
— Значит, он будет тебе месяц вспоминать, что у тебя есть куда уехать, — сказала Елена. — Ты меня извини, но это его проблема, а не моя.
— Ты влезла.
— Влезла.
Настя стояла, обхватив себя руками, хотя было тепло, двадцать третье августа.
— Он не пьёт. Не бьёт. Он просто требовательный, мам. Он и к себе так же.
— Я видела, как он к себе.
— Всё, хватит. — Настя посмотрела в сторону. — У тебя электричка в двенадцать?
— В двенадцать сорок.
— Я тебя провожу.
Она не проводила. Позвонила через час, сказала, что Артём попросил помочь с чем-то в гараже.
Три недели они почти не разговаривали. Настя отвечала на сообщения короткими «ок», «нормально», «занята». Елена не давила. У неё в музыкальной школе, где она вела бухгалтерию, как раз шло начало года: договоры на платные группы, семнадцать новых учеников, у половины родители перепутали реквизиты. Она возвращалась в Дзержинск в семь, ела, что было, и садилась смотреть свои сериалы, которые никогда не смотрела до конца.
Первого октября Костя отдал ключи и сказал, что дверца шкафа в прихожей отвалилась не по его вине, а сама. Елена отмыла квартиру, вызвала мужика прикрутить дверцу за полторы тысячи, поменяла шторы в комнате на светлые. Больше ничего трогать не стала — не её дело решать, как дочь будет жить.
Квартплата в пустой однушке выходила три тысячи сто. Импланты она отложила на потом. Соседка по площадке в Дзержинске, Валентина, спросила, почему не сдаёт, ведь сейчас все ищут.
— Для дочери держу.
— А дочь-то приедет?
— Не знаю, — честно сказала Елена.
Тем временем у Насти дома стало тихо и почти хорошо. Артём две недели был другим человеком. Привёз ей ветку хризантем с рынка, свозил в Городец, сам вымыл ванну и сказал: «Видишь, я же не зверь». Настя расслабилась, как расслабляешься, когда наконец перестаёт болеть зуб.
А потом на работе у него взяли нового руководителя сервиса — не его, а какого-то Гришина из Казани. Артём приехал домой в девять, не разуваясь прошёл в комнату и сидел там в темноте.
— Артём, ужин.
— Не хочу.
Он рассказал ей всё только к ночи: что четыре года тянул смены, что этот Гришин младше, что директор ему прямо намекал в мае. Настя сидела рядом и гладила его по спине, и ей было его по-настоящему жалко.
А через два дня она сказала, что её всё-таки утверждают начальником отдела продаж медтехники. Плюс семнадцать тысяч, ответственность за пятерых, и презентация перед региональным директором в субботу утром.
Артём посмотрел на неё долгим взглядом.
— Ну поздравляю. Хоть у кого-то.
— Артём…
— Нет, всё нормально. Просто интересно, кто теперь будет дома-то жить.
С этого дня он перестал говорить про повышение вообще. Зато начал говорить про ребёнка. Не зло — как о деле, которое давно решено.
— Тебе тридцать два. Ты о чём думаешь? Ты в тридцать пять будешь бегать со своими презентациями, а потом по врачам?
— Я не отказываюсь. Я говорю — не сейчас.
— «Не сейчас» я слышу третий год.
В пятницу вечером, когда она собирала цифры для субботней презентации, он объявил, что они едут к его матери на дачу — забор надо перетянуть, обещали ещё в сентябре.
— Артём, у меня в девять утра региональный.
— То есть работа.
— То есть у меня в девять утра региональный.
Он посмотрел на неё, взял ключи от машины и уехал один. Утром в субботу он не вернулся; такси до офиса стоило четыреста двадцать рублей, и Настя ехала и повторяла про себя первые три слайда, потому что если не повторять, начинала думать о другом.
Презентацию она провела хорошо. Региональный директор задал два вопроса и сказал: «Логично». Приказ подписали в среду.
Девятого ноября у Тамары Ивановны был день рождения — шестьдесят четыре, стол на восемь человек, две сестры, племянник с женой, соседи по подъезду. Настя привезла торт и салат с крабовыми палочками, потому что Тамара Ивановна ела только такой.
Всё было нормально до чая. Артём сидел разморенный, довольный, налил себе и племяннику коньяку и вдруг сказал, обращаясь ко всему столу:
— Нет, вы послушайте, как у нас начальники делаются. Она в пятницу в туалете сидела и плакала. Я говорю: Настя, ты нормальная? Тебе там надо на людей орать, а ты в ванной рыдаешь из-за таблички в экселе.
— Артём, — сказала Настя.
— Да я же с любовью. — Он повернулся к тётке. — Я ей говорю: хочешь быть руководителем — учись не реветь.
Тётка засмеялась. Племянник тоже. Тамара Ивановна покачала головой и сказала: «Ой, ну хватит уже, дай человеку торт поесть».
И Настя засмеялась вместе со всеми. Взяла кусок торта, положила себе, засмеялась и сказала: «Ну да, есть такое».
Потом она сидела с этой тарелкой и слушала, как её собственный смех продолжает висеть в комнате.
Она вышла на балкон. Через минуту туда вышла Тамара Ивановна с сигаретой.
— Ты не обижайся. Он с детства такой, ему надо, чтоб по его. Ты просто не спорь, и всё будет хорошо. Я вот с его отцом не спорила.
— Тамара Ивановна, а хорошо было?
Свекровь затянулась и стряхнула пепел в банку.
— Так все живут, Настя.
Домой ехали в машине, Артём был в прекрасном настроении, включил радио и подпевал. У подъезда сказал:
— Видишь, а ты не хотела ехать.
Настя позвонила матери в воскресенье в семь утра. Елена как раз ставила кашу.
— Мам, там счётчики на воду есть?
— Есть.
— А стиральная машина?
— «Индезит», старая, но крутит.
Настя молчала. Слышно было, как она где-то на улице, мимо проехала машина.
— Я не ухожу от него, — сказала она. — Ты не думай. Я просто хочу, чтобы ключи у меня были.
— Хорошо.
— Мам, ты только не радуйся, ладно?
— Я не радуюсь, — сказала Елена. И это было почти правдой: она стояла на кухне и у неё дрожали руки, но радости в этом было мало.
Ключи Настя забрала в среду, заехала на полчаса, посмотрела квартиру, потрогала шторы, сказала, что светлые — зря, будут сразу серые от окон. И ушла на работу.
А в конце ноября она сделала то, чего Елена от неё не ждала.
Двадцать пятого числа, в день, когда она обычно переводила Артёму тридцать четыре тысячи на ипотеку, она не перевела ничего. Вечером сказала сама, не дожидаясь, пока он посмотрит приложение.
— Артём. Я больше не буду платить твою ипотеку.
Он сидел с телефоном и не сразу поднял голову.
— Чего?
— Квартира твоя. Первоначальный взнос твой и твоей мамы, кредит на тебе, в договоре я никто. Я семь лет отдавала тебе половину зарплаты за жильё, которое не моё. Я больше не буду. Я буду платить коммуналку и покупать еду, пополам.
Он положил телефон на подлокотник — аккуратно, как всегда.
— Ты сейчас всерьёз?
— Всерьёз.
— То есть ты живёшь в моей квартире бесплатно.
— Значит, посчитай, сколько стоит съём такой квартиры, и я буду отдавать тебе половину. Двенадцать тысяч. Не тридцать четыре.
Он встал, прошёл на кухню, налил воды, вернулся.
— Это мамочка твоя придумала?
— Это я придумала. В машине, когда мы от твоей мамы ехали.
— А что было в машине? Я тебя чем-то обидел? Я тебе анекдот рассказал, Настя. Про тебя же, с любовью. Тётя Люда потом сказала, что ты молодец.
— Тридцать четыре тысячи, — сказала Настя. — Двадцать пятого числа. Больше не будет.
Он сначала смеялся. Потом три дня не разговаривал. Потом посчитал: девяносто у него, тридцать четыре ипотека, семь тысяч кредит за зимние колёса и вторая часть за телевизор, бензин, гараж. Оказалось, что без её денег он живёт ровно, но никуда не едет и ничего не покупает.
И тогда он начал предлагать.
Сначала — «давай ты будешь платить не мне, а сразу в банк, так тебе спокойнее». Потом — «давай мы через полгода тебя вторым созаёмщиком сделаем, я узнаю, как». Потом — «ну хорошо, двадцать, и закрыли тему». Настя каждый раз говорила: двенадцать.
В середине декабря Елене позвонила Тамара Ивановна. Они виделись раза четыре в жизни, на свадьбе и потом.
— Лена, здравствуйте. Я не скандалить. Я по-человечески хочу.
— Слушаю.
— Вы зачем ей квартиру эту показали? Она же теперь сидит и считает. Семь лет прожили — и вдруг калькулятор. Ну не по-семейному это.
Елена вытерла руки и села на табуретку в коридоре школы, в трубке было слышно, как рядом кто-то разыгрывается на фортепиано.
— Тамара Ивановна, я ей не квартиру показала. Я ей сказала, что она у меня есть.
— Так вы понимаете, что вы её этим подталкиваете?
— Я понимаю, что она семь лет никуда не могла уйти, потому что было некуда. Теперь есть куда. Уйдёт — значит, было надо. Не уйдёт — значит, я зря не сдавала квартиру полгода.
— А если уйдёт, вы что, довольны будете?
— Нет, — сказала Елена. — Я буду думать, почему я не приехала к ней раньше.
Тамара Ивановна помолчала.
— Он же не бандит, Лена.
— Не бандит, — согласилась Елена. — Он просто уверен, что имеет право её переделывать. И знаете, семь лет у него получалось.
Больше они не звонили друг другу.
Настя уехала девятого января, после праздников. Праздники были ровные, они даже съездили в Семёнов и купили деревянную посуду, которую потом некуда было ставить. А седьмого вечером она вышла из ванной, и Артём, не отрываясь от телевизора, сказал:
— Кстати, я записал нас к репродуктологу на двадцать первое. Хватит уже.
— Ты записал нас.
— А что, я должен спрашивать разрешения, чтобы у меня был ребёнок?
Она собрала два больших пакета и рюкзак: документы, ноутбук, косметичку, зимние сапоги, три свитера, фен. Артём стоял в дверях комнаты и смотрел.
— Ты сейчас смешная, ты в курсе? Через неделю приедешь.
— Может быть.
— Настя. — Он вдруг заговорил тихо, и это было хуже всего остального. — Я же тебя не обижал никогда. Я тебе помогал. Ты без меня даже права не получила бы, ты забыла?
— Не забыла.
— И что, всё из-за чашки этой? Из-за того, что мать твоя приехала?
Настя постояла в куртке, с пакетами в обеих руках.
— Из-за того, что я смеялась, — сказала она. — Ну ладно, всё, мне такси.
Она приехала на Ковалихинскую в половине одиннадцатого, включила свет, поставила пакеты в прихожей и села на пол у батареи, не разуваясь. Позвонила матери и сказала: «Я тут. Не приезжай сегодня, ладно? Я спать буду». И два часа сидела так, глядя на шкаф с прикрученной дверцей.
Елена приехала в субботу, привезла старые кастрюли, подушку и картошку. Про Артёма не спросила ни слова. Они мыли окна, потому что Настя сказала, что не может смотреть на подтёки, хотя стояла середина января и мыть окна было глупо.
За чаем Елена сказала:
— Я вот что решила. Платить будешь десять тысяч в месяц. Официально, договор составим.
Настя посмотрела на неё.
— Мам, ты серьёзно? С родной дочери?
— Серьёзно. Я эту квартиру за восемнадцать сдавала. Мне на импланты надо, у меня слева жевать нечем. И тебе так лучше — ты будешь жить в съёмной квартире, а не у мамы из милости.
— Ясно, — сказала Настя. — Я думала, ты меня жалеть будешь.
— Я тебя семь лет жалела. Мне не понравилось, как получилось.
Развод оформляли долго и скучно. Артём сначала отказывался, потом позвонил и сказал, что согласен, но пусть она подпишет, что на квартиру не претендует. Настя согласилась сразу. Пошли к нотариусу на Большой Покровской, соглашение о разделе имущества: квартира и машина ему, ей — её вещи и ничего больше. Пять тысяч восемьсот за оформление, пополам.
Елена узнала об этом уже после и первый раз за всё время накричала на дочь по телефону.
— Ты семь лет платила! Это два с лишним миллиона! Ты хоть у юриста спросила?
— Спросила. Он сказал — можно попробовать доказать, что я вкладывалась, суды, экспертизы, года полтора, и не факт.
— Полтора года — это не жизнь, что ли?
— Мам. — Настя говорила спокойно, было слышно, как она идёт, поскрипывает снег. — Если я пойду в суд, я эти полтора года буду каждый день про него думать. Я не хочу. У меня в марте отдел объединяют, мне людей набирать.
— То есть ты ему это всё подарила.
— Я это себе купила.
Елена хотела сказать ещё что-то — про то, что дочь всегда была такая, всё отдаст, лишь бы не ссориться, — и не сказала. Постояла с трубкой у уха, слушая скрип снега, и спросила:
— У тебя окно на кухне дует. Я скотч привезу в субботу, заклеим.
— Не надо, я уже заклеила. И ручку поменяла, там мастер приходил, восемьсот рублей.
— Сама вызвала?
— Сама.
Заявление в ЗАГС приняли двадцатого февраля, назначили на двадцать третье марта. Артём написал ей в начале марта: «Может, всё-таки поговорим по-нормальному. Я тут подумал, я много чего делал не так». Настя ответила: «Хорошо, что подумал». И больше ничего.
Двадцать третьего она отпросилась с работы на два часа. Артём пришёл в костюме, чисто выбритый, и в коридоре сказал, что она похудела и ей идёт. Всё заняло минут пятнадцать. На улице он закурил, чего раньше почти не делал, и спросил:
— Ну и как тебе одной-то?
— Нормально.
— Чашку хоть куда хочешь ставишь, — усмехнулся он.
Настя посмотрела на него и поняла, что он всерьёз считает это шуткой, которую они теперь будут вспоминать вместе.
— Мне на планёрку к двум, — сказала она. — Пока, Артём.
Она пошла к остановке на Свободе, на ходу открыла телефон и перевела матери десять тысяч. В комментарии написала: «март». И встала под козырьком ждать восьмой трамвай, потому что он ходил редко, а опаздывать на свою же планёрку было нельзя.
