Подруга заняла у меня 80 тысяч, удалила все контакты и исчезла. Но ночью я случайно узнала, где она работает...
— Абонент временно недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже.
Механический голос в трубке прозвучал в пятый раз за вечер. Я нажала отбой и положила телефон на стол. Экран погас. На кухне было тихо, только монотонно гудел старый холодильник.
— Ну что, недоступна твоя лучшая подруга? — Витя усмехнулся, не отрывая взгляда от планшета. Он сидел напротив, доедая разогретый ужин. — Кто бы мог подумать. Какая неожиданность.
— Вить, помолчи, а. У нее телефон мог разрядиться. Или сломаться. Мало ли что бывает.
— Да-да. А страницу в соцсетях она тоже случайно удалила? Палец соскользнул? — муж отодвинул пустую тарелку и посмотрел на меня с тем самым выражением снисходительного превосходства, которое я ненавидела больше всего на свете. — Я тебя предупреждал, Марина. Восемьдесят тысяч — это не до зарплаты перехватить. Это наши деньги на ремонт дачной крыши, которые мы с весны откладывали. А ты: «Светочке срочно нужно, у Светочки проблемы, она через месяц вернет». Вернула? Считай, что ты купила себе жизненный опыт за восемьдесят кусков.
Я молча придвинула к себе ноутбук. Нажала на вкладку браузера. Вместо привычной Светиной страницы с фотографией ее дачных пионов на экране висела серая заглушка: «Пользователь удалил профиль». В мессенджере ее аватарка тоже исчезла, а мои утренние сообщения висели с одной серой галочкой — не доставлено.
Внутри начало разрастаться неприятное, тянущее чувство. Света была моей подругой пятнадцать лет. Мы вместе пережили развод ее первого мужа, мои проблемы с работой, болезни детей. Она знала, где лежат ключи от моей квартиры, а я знала, что у нее аллергия на новокаин. Люди с таким багажом не исчезают из-за денег. По крайней мере, я всегда в это верила.
— Завтра пойду в полицию, — буднично сообщил Витя, вставая из-за стола. — Напишу заявление о мошенничестве. У тебя же есть перевод по номеру карты? Вот распечатку и приложу.
— Не смей, — я подняла на него глаза. — Срок возврата еще не вышел. Она обещала отдать деньги пятнадцатого числа. Сегодня только десятое.
— Марина, ты в своем уме? — муж раздраженно бросил полотенце на спинку стула. — Она удалила все контакты! Ее нет на связи третий день! Ты думаешь, она пятнадцатого появится у нашей двери с конвертом? Пора снять розовые очки. Твоя драгоценная подруга нас кинула.
Он ушел в комнату, громко включив телевизор. А я осталась сидеть на кухне, глядя на темный экран телефона. Чувство вины перед мужем смешивалось с нарастающей злостью на Светку. Зачем так делать? Если нет денег — ну позвони, скажи. Мы бы что-то придумали. Отсрочили бы этот дурацкий ремонт. Но прятаться, удалять страницы — это было трусливо.
Это было предательство.
На следующий день после работы я поехала к Светиному дому, к старой девятиэтажке у трамвайного кольца, где она жила последние лет пять. Я знала этот двор почти наизусть: покосившиеся качели, два облезлых тополя, магазинчик с вечной надписью «Свежее мясо», хотя пахло оттуда почему-то стиральным порошком. Подъезд встретил обычной смесью кошачьего корма, сырости и варёной капусты.
Света не открыла ни на домофон, ни на звонок в дверь. Я стучала минут пять, сначала сдержанно, потом уже без всякого стыда. Наконец у соседней двери щёлкнул замок, и выглянула Тамара Павловна, сухая пенсионерка с острым лицом, которую Светка вечно ругала за привычку следить за всем подъездом.
— Вы к Светлане? — сразу поняла она. — Так нет её.
— А когда будет?
— А кто ж её знает. Она теперь как летучая мышь. Под утро приезжает, днём не видно. Вчера вообще в начале шестого пришла, с термосом, глаза красные. Я ей говорю: «Свет, ты чего?» А она только рукой махнула.
— Она дома вообще ночует?
— Иногда. Иногда нет. Ищет её кто-то? — Тамара Павловна посмотрела на меня внимательнее. — Вчера парень молодой приходил, нервный такой. Звонил, кулаком по двери стучал. Потом сел на лавку и сидел минут сорок.
У меня неприятно кольнуло внутри.
— Какой парень?
— Да откуда ж я знаю. Высокий, худой, в серой толстовке. Не ваш, нет?
— Не мой, — сказала я и сама услышала, как глупо это прозвучало.
Я спустилась во двор, постояла у машины, потом села обратно и ещё минуту смотрела на потемневшие окна. Светкина кухня была на третьем этаже, крайнее окно. Штора дёрнута, света нет. Я достала телефон, опять набрала её старый номер, машинально, хотя и так знала, что услышу. Тот же механический голос. Тогда я поехала дальше, в стоматологическую клинику, где Света работала администратором последние три года.
Девушка на ресепшене, совсем молоденькая, в голубой форме, сначала вежливо улыбалась, но, услышав фамилию, нахмурилась.
— Светлана Сергеевна? Она у нас уже давно не работает.
— Давно это сколько?
— С июля. А что случилось?
Я что-то пробормотала про забытую вещь и вышла на улицу. Идти сразу домой не хотелось. В голове неприятно стукнуло: значит, про зарплату пятнадцатого числа Света врала с самого начала. Не «могла не успеть», не «попала в трудности». Врала, когда брала.
Домой я вернулась злая и вымотанная. Витя сидел в комнате с калькулятором и какими-то листами. Увидел меня, отложил ручку.
— Ну?
— Дома её не было.
— И?
— И в клинике она с июля не работает.
Он даже не удивился. Просто коротко кивнул, будто подтвердил самому себе очередной расчёт.
— Ясно.
— Не начинай, пожалуйста.
— Я не начинаю, Марин. Я заканчиваю. В субботу к нам должен приехать кровельщик на дачу. Сегодня звонил, сказал: если подтверждаем, надо кинуть аванс. После последнего дождя угол опять потёк. Я не могу ему сказать: «Подождите, у нас тут Света Сергеевна скрывается».
Я устало села на край стула.
— Дай мне ещё два дня.
— До пятнадцатого, как и было? — сухо спросил он.
— Да.
Витя посмотрел на меня уже без вчерашнего ехидства. И от этого стало только хуже.
— Хорошо. До пятнадцатого. Но если к вечеру денег не будет, я больше в твою дружбу играть не стану.
В тот вечер я задержалась на работе просто потому, что не могла заставить себя ехать домой и снова смотреть на Витю, который был прав. Вышла из офиса почти в одиннадцать. Моросил мелкий холодный дождь, автобусы уже ходили как попало. Я вызвала такси.
Серая «Киа Рио» подъехала быстро. Я дёрнула заднюю дверь, наклонилась, чтобы сесть, и услышала:
— Марин, только не хлопай дверью.
Я замерла. За рулём сидела Света.
Сначала я даже не поверила, что это она. Волосы убраны под тёмную бейсболку, на лице ни грамма косметики, под глазами тени, куртка с логотипом какого-то таксопарка. Но голос был её. И привычка морщить лоб, когда волнуется, тоже.
— Ты... — у меня только это и вышло.
— Садись. Тут стоять нельзя.
Я села, захлопнула дверь и всю дорогу до моего дома молчала. Света тоже. Только поворотники щёлкали и навигатор механическим голосом объявлял: «Через двести метров поверните направо». От этого спокойного голоса хотелось разбить что-нибудь руками.
У подъезда я не вышла.
— Езжай дальше, — сказала я.
Она коротко взглянула в зеркало.
— Куда?
— Куда угодно. Нам надо поговорить.
Света свернула за школу, остановилась у пустого стадиона, заглушила двигатель и наконец повернулась ко мне. Вблизи она выглядела так, будто за последние две недели постарела лет на пять. Руки сухие, с заусенцами, на пальце старый серебряный перстень, который я ей дарила на сорокалетие.
— Я собиралась тебе позвонить, — сказала она тихо.
— Когда? Когда крыша у нас на даче окончательно съедет? Или когда я сама к тебе заявление напишу?
— Не надо про заявление.
— А про что надо? Про то, как ты меня заблокировала? Удалила страницу? Уволилась и даже не сказала? Ты вообще понимаешь, как это выглядит?
Она сжала руль так, что костяшки побелели.
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь. Я вчера до ночи мужа уговаривала не идти в полицию. Сегодня ездила к тебе домой, потом в клинику. И только сейчас, случайно, села в такси и увидела, что ты, оказывается, ночами людей возишь.
Света отвела глаза.
— Я не в клинике уже два месяца.
— Я знаю.
— Сокращение было. Троих убрали, меня в том числе. Я сначала думала, быстро что-то найду. Не нашла. Потом стала по вечерам кататься на своей машине. Через парк. Хоть какие-то деньги.
— И почему нельзя было мне сказать?
Она усмехнулась без радости.
— А что бы я сказала? «Марин, я в сорок три осталась без работы и ночами таксую»? Ты бы, может, и не осудила. Но жалеть бы начала. Я этого не хотела.
— Значит, взять у меня восемьдесят тысяч ты хотела, а сказать правду — нет?
Света прикрыла глаза на секунду.
— Машину Антон разбил.
Вот тут у меня как будто всё встало на более неприятное место. Антон. Её сын. Двадцать четыре года, вечные подработки, вечные «сейчас наладится», вечные разговоры про то, что мальчику просто трудно найти себя. Я его знала с подросткового возраста и за последние годы научилась испытывать к нему только одну эмоцию: усталость.
— Как разбил?
— Взял ночью. Сказал, что в доставку хочет выйти, заработать. На бордюр влетел, коробку повело, бампер, подвеска... На восемьдесят шесть тысяч насчитали. Без машины я вообще без заработка оставалась. Он клялся, что найдёт деньги. Я поверила. Дура.
— И поэтому ты пришла ко мне.
— Да.
— И наврала про пятнадцатое число.
— Я думала, он отдаст. Или я успею. Правда думала.
Я отвернулась к окну. На мокром стекле отражались фонари стадиона.
— А удалиться зачем?
Света помедлила.
— Он влез в мой телефон. Пьяный. Пока я спала после смены. Лазил по контактам, кому-то даже написал. Я увидела утром, у меня руки затряслись. Снесла всё к чертям, симку выкинула, взяла рабочую. И... и потом уже не смогла тебе набрать. Каждый день собиралась, а потом думала: вот ещё смену откатаю, ещё одну, хоть какую-то сумму соберу и тогда позвоню. А потом твои сообщения уже некуда было принимать.
— У тебя был мой номер наизусть.
— Был, — тихо сказала Света. — Я не не могла. Я струсила.
Вот это уже было правдой, и от неё было не легче.
— Сколько у тебя сейчас есть?
Она полезла в бардачок, достала белый конверт и протянула мне.
— Двенадцать.
Я даже не взяла.
— Из восьмидесяти?
— Ещё тринадцать будет послезавтра, если нормально откатаю ночь и без штрафов.
— Свет, ты серьёзно? Ты исчезла с нашими деньгами, а теперь суёшь мне двенадцать тысяч в конверте, как будто это меняет картину?
Она убрала конверт обратно.
— Я не знаю, что тебе сказать, кроме правды. Украсть я не хотела.
— Когда человек прячется от того, кому должен, со стороны это почти одно и то же.
Света вздрогнула, но не спорила.
Мы сидели ещё минуту в тяжёлой тишине. Потом она сказала:
— Дай мне до пятнадцатого. Я что-нибудь придумаю.
— Нет. Что-нибудь ты уже придумала. И я сейчас сижу у тебя в машине посреди ночи. Завтра утром мы встретимся ещё раз. Не на словах, а с нормальным планом. И сразу говорю: если в этом плане снова будет «Антон вот-вот исправится», можешь не приходить.
Она коротко кивнула.
Домой я вошла в начале первого. Витя не спал. Сидел на кухне в той же футболке, с кружкой чая, и по моему лицу сразу понял, что Свету я нашла.
— Где? — спросил он.
— В такси.
Он недоверчиво поднял брови.
— В каком смысле?
— В прямом. Я вызвала машину, а за рулём она.
— Ну хоть не на Мальдивах, уже хорошо.
Я устало опустилась на стул.
— Вить, хватит.
Он выдохнул и сел напротив.
— Ладно. Что сказала?
Я рассказала всё, почти без эмоций, словно пересказывала чужую историю: сокращение, разбитую машину, Антона, рабочую симку, двенадцать тысяч в конверте. Витя слушал, постукивая пальцами по столу.
— То есть она взяла наши деньги, чтобы снова вытаскивать своего оболтуса, — подытожил он. — Очень благородно. За наш счёт.
— Она чинит машину и ночами работает, чтобы отдать.
— А если бы ты в такси не села, она бы тебе когда позвонила?
Я промолчала.
— Вот именно, — сказал он уже тише. — Марин, я сейчас не злорадствую. Мне самому противно, что так вышло. Но я не хочу, чтобы ты и дальше всех спасала, а потом дома сидела с виноватым лицом. Это не помощь, это чужая воронка. В неё сколько ни кидай, дна не будет.
Он был прав, и от этого хотелось спорить ещё сильнее.
— Я разберусь, — сказала я.
— Разберись. Только давай впервые без подвигов в одиночку. Если ты переводишь кому-то восемьдесят тысяч из семейных денег, это уже не только твоя дружба.
Я посмотрела на него. Вчера от таких слов я бы вспыхнула. Сейчас только кивнула.
— Да. Тут ты прав.
Он, кажется, ожидал другого. Даже растерялся на секунду.
— Хорошо, — сказал наконец. — До пятнадцатого. Потом решаем вместе.
На следующий день Света сама написала мне с нового номера. Коротко: «Могу встретиться в шесть у мойки на Станционной. До смены». Не «прости», не «как ты». Только по делу. И, пожалуй, это был первый её честный жест за последние дни.
У мойки пахло мокрой резиной и дешёвым кофе из автомата. Света стояла у ограждения в той же тёмной куртке, только без бейсболки. В руках бумажный стакан, который она давно не пила, просто держала, чтобы занять пальцы.
— Есть пятнадцать, — сказала она вместо приветствия. — Переведу сейчас.
— Переводи.
Телефон у меня звякнул. Пятнадцать тысяч. Стало чуть легче, но не настолько, чтобы сменить тон.
— Остальные?
Света потерла висок.
— Я могу продать «Хёндай». После ремонта он уйдёт тысяч за сто двадцать, может, чуть больше. Покрою долг тебе, ещё останется закрыть часть сервиса. Но...
— Но? — переспросила я.
Она виновато опустила глаза.
— Антон просит не продавать. Говорит, сам на ней выйдет в доставку, за месяц всё вернёт. Ему только шанс нужен.
Я даже не сразу нашлась что ответить. Просто смотрела на неё и понимала: дело не в деньгах, не в такси, не в исчезнувшей странице. Дело в том, что она по-прежнему готова ставить свою жизнь, свою работу и чужие деньги на человека, который давно доказал цену своим шансам.
— Свет, ты сама слышишь, что говоришь?
— Он мой сын.
— А я тебе кто? Случайный банкомат на экстренный случай?
— Не передёргивай.
— Я не передёргиваю. Я пытаюсь понять, почему ты всерьёз рассматриваешь вариант снова оставить у него машину, из-за которой уже залезла в долги.
Света вспыхнула.
— Потому что если я совсем его отрежу, он свалится окончательно.
— Он уже свалился. Только ты всё время подсовываешь ему матрас из своих денег, сил и чужого доверия. И называешь это поддержкой.
Она отвела взгляд. В этот момент у неё зазвонил телефон. Света посмотрела на экран и поморщилась.
— Он?
Она кивнула и сбросила.
— Возьми, — сказала я. — При мне.
— Зачем?
— Затем, что я хочу один раз услышать, с чем ты воюешь на самом деле.
Света нехотя ответила и включила громкую связь не полностью, а так, чтобы я всё равно слышала обрывки.
— Мам, ты где? — раздался мужской голос, сонный и уже раздражённый. — Мне сегодня деньги нужны, ты обещала.
— Я ничего не обещала.
— Ну конечно. Только друзьям своим ты сразу бегаешь отдавать, а мне на хостел три тысячи зажала.
— Антон, я работаю.
— Ты всегда работаешь, когда со мной разговаривать не хочешь.
Света отключилась, не дослушав. Стояла белая, как бумага.
— Вот, — сказала она. — Довольна?
— Нет, — честно ответила я. — Потому что теперь я понимаю: если ты сегодня не решишься, я своих денег не увижу ещё очень долго. И дело даже не в нём. Дело в тебе.
Света долго молчала.
— У меня завтра договорённость с покупателем. С сервиса. Он уже неделю ждёт. Я всё тяну.
— Потому что Антон просит.
— Потому что мне страшно, что без машины он окончательно сядет на шею кому-нибудь похуже.
— Он и так сидит, — сказала я. — Только пока на твоей.
Мы разошлись тяжело. Без примирения, без обещаний. Уже вечером Витя вернулся с дачи мокрый и злой: ночью прошёл ливень, и на кухне у нас действительно потянулся новый жёлтый след по потолку.
— Завтра до обеда нужно подтверждать кровельщика, — сказал он, разуваясь. — Иначе он уходит на другой объект.
Я кивнула, чувствуя, как стягивает виски.
— Поняла.
— У тебя есть от Светы что-то, кроме пятнадцати тысяч?
— Пока нет.
— Тогда завтра к обеду я хочу понимать, на что рассчитывать. Не потому, что я тебя дожимаю. А потому, что у дождя, в отличие от дружбы, нет чувства такта.
Ночью я почти не спала. В половине второго пришло сообщение от Светы: «Завтра в 8 у сервиса на Нагорной. Если сможешь, приезжай. Я опять могу дать задний ход».
Я прочитала и сначала хотела не отвечать. С какой стати я должна ехать и присутствовать при её семейных разборках? Но потом подумала: если не приеду, она правда может сорваться. Не ради дружбы уже, а ради того, чтобы эта история наконец закончилась.
У сервиса было сыро, холодно и сонно. Мужики в спецовках курили у ворот, рядом гудел шиномонтаж, в воздухе висел запах мокрого железа. Света стояла у своей серебристой «Хёндай», будто прощалась с ней. Машина была чистая после мойки и выглядела почти как новая, если не знать, сколько в ней закопано нервов.
— Покупатель подъедет через десять минут, — сказала она, не глядя на меня.
— Хорошо.
— Антон знает.
— Откуда?
— Я сама сказала. Вчера. Решила, что хватит играть в прятки.
Я хотела что-то ответить, но не успела. Из-за угла вышел Антон. Высокий, сутулый, небритый, в той самой серой толстовке, про которую говорила соседка. Увидел меня, скривился.
— А, совет директоров в сборе.
— Не начинай, — сразу сказала Света.
— А что, не так? Ты теперь без этой тёти шагу ступить не можешь?
Я почувствовала, как внутри поднимается злость, но заставила себя промолчать. Это был не мой сын и не моя сцена. Здесь всё должно было решать не моё возмущение, а её выбор.
Антон подошёл к машине, погладил капот, как свою собственность.
— Мам, ты с ума сошла? Я ж тебе сказал, что выйду на ней в доставку. Через месяц всё отбью.
— Ты уже отбивал, — тихо сказала Света. — Я помню, чем кончилось.
— Один раз ошибся, и всё, крест? Зато подруге твоей сразу надо вернуть, да? Ну конечно. Чужие важнее.
Он бросил на меня тяжёлый взгляд.
— Вы довольны? Добились? Она теперь вообще мне помочь боится.
Я открыла рот, но Света подняла руку, и я замолчала.
— Нет, Антон, — сказала она уже твёрже. — Это я боюсь. Только не тебя потерять, как мне раньше казалось. Я боюсь ещё раз сделать вид, что ты сейчас возьмёшься за голову, а потом разгребать за тебя.
— Мам, ну хватит этих лекций. Дай ключи.
Он протянул руку. Света машинально полезла в карман куртки, и в этот момент я увидела, как в ней борются две привычки: отдать, чтобы не скандалить, или впервые не отдать вообще.
— Свет, — сказала я негромко. — Если ты сейчас отдашь ему машину, я уйду. И больше о долге с тобой говорить не буду. Тогда Витя придёт сам, и это уже будет не моя история.
Антон резко повернулся ко мне.
— Угрожаете?
— Нет, — ответила я. — Заканчиваю участвовать.
Света смотрела то на меня, то на сына. У неё дрожали пальцы. Потом она медленно вынула ключи, но не протянула ему. Сжала в кулаке.
— Нет.
Антон не сразу поверил.
— Что?
— Нет, — повторила она. — Машину я продаю сегодня. Деньги идут на долг и на сервис. Ты без моей машины и без моих друзей. Дальше сам.
— Ты серьёзно?
— Впервые за долгое время, да.
Он шагнул ближе.
— А жить мне где? На улице?
— Ты взрослый мужик, Антон. Найди работу, сними койку, позвони отцу, друзьям, кому хочешь. Но я больше не буду платить за твои попытки начать с понедельника.
Лицо у него дёрнулось, как у обиженного подростка, хотя перед нами стоял уже давно не мальчик.
— Ну понятно. Выбрала, значит.
— Я не выбираю между тобой и Мариной, — устало сказала Света. — Я выбираю перестать врать всем сразу. И тебе тоже.
В этот момент к воротам подъехал чёрный «Дастер». Из него вышел плотный мужик в куртке сервиса, кивнул Свете:
— Ну что, решились?
Антон стоял ещё секунду, потом со всей силы пнул колесо.
— Да живите вы как хотите.
И пошёл прочь, не оглядываясь. Не в драматическом киношном смысле, не чтобы навсегда исчезнуть. Просто сутулясь, засунув руки в карманы, как человек, который опять не получил то, на что рассчитывал.
Света закрыла глаза, выдохнула и только после этого протянула ключи покупателю.
Всё произошло буднично, почти обидно буднично. Осмотр, короткий торг, перевод. Света стояла рядом и отвечала на вопросы про пробег с таким лицом, будто сдаёт не машину, а кусок своей старой жизни, за который слишком долго цеплялась. Когда деньги пришли, она сразу отошла в сторону, открыла приложение банка и перевела мне шестьдесят пять тысяч. Ещё пятнадцать были со вчера. Ровно восемьдесят.
Телефон в кармане дрогнул. Я посмотрела на экран и впервые за эти дни нормально вдохнула.
— Всё, — сказала Света. Голос у неё сорвался, и она откашлялась. — Долг закрыт.
Я подняла глаза.
— Деньги — да.
Она кивнула. Слишком хорошо поняла, что я имею в виду.
— Знаю.
Мы постояли молча. Шиномонтаж сзади продолжал греметь железом, кто-то ругался на компрессор, мимо проходил парень с канистрой. Никакой красивой сцены примирения не получалось, и, наверное, именно поэтому всё выглядело честно.
— Я не хотела тебя обкрадывать, — сказала Света наконец. — Но когда прячешься от человека из-за денег, разницы для него почти нет. Я это уже поняла.
— Я тоже кое-что поняла, — ответила я. — Я не буду больше подстилать соломку там, где человек сам каждый раз прыгает в яму. Ни тебе, ни Антону.
— И правильно.
Она сказала это без обиды. Просто устало.
— Ты домой как? — спросила я.
— На автобусе доеду. Или пешком до метро. Ничего, не развалюсь.
Раньше я бы обязательно предложила подвезти, заехать вместе, купить по дороге кофе, как-то сгладить. В этот раз не предложила. Света не попросила.
— Ладно, — сказала я. — Береги себя.
— Ты тоже.
Не «созвонимся». Не «заходи». И, пожалуй, это было честнее любых объятий.
Дома Витя открыл дверь ещё до того, как я достала ключ. Видимо, караулил у окна.
— Ну? — спросил он сразу.
Я молча показала ему экран телефона с уведомлением о переводе.
Он взял мой телефон, проверил сумму, вернул обратно и только тогда сказал:
— Вернула.
— Вернула.
— И что теперь?
Я сняла куртку, повесила её на крючок, прошла на кухню и села на то самое место, где два дня назад без конца слушала: «Абонент временно недоступен». Витя сел напротив.
— Теперь ничего, — сказала я. — Кровельщику переводим аванс. А со Светой... со Светой всё будет уже не как раньше.
Он повертел в пальцах ложку.
— Я, кстати, не хотел тебе делать больнее. Вчера и позавчера. Просто бесился.
— Я знаю. Но когда ты начинаешь говорить со мной как с дурой, легче мне от этого не становится.
Витя помолчал.
— Принято.
Это было, пожалуй, максимальное извинение в его исполнении.
Я открыла банковское приложение, нашла номер кровельщика и уже занесла палец над кнопкой перевода. Потом остановилась, повернула экран к Вите.
— Посмотри сумму.
Он придвинулся ближе, быстро пробежал глазами.
— Да, всё верно.
И только после этого я нажала «перевести».
