Перед отъездом в командировку я забыла сказать мужу одну важную деталь — видеокамеру в гостиной починили. Я тогда не придала этому значения, просто махнула рукой и уехала. А зря.
Когда я вернулась, мне вдруг захотелось проверить, как вообще снимает камера. Мастер говорил, что всё работает, но я решила убедиться сама. Эти записи я собиралась стереть — камера всё равно была установлена «на всякий случай». В последний момент я передумала и нажала воспроизведение.
Я смотрела на экран и не могла поверить своим глазам. Это была наша гостиная. Та самая, где мы совсем недавно сделали ремонт своими руками. Я так гордилась этим местом. За одной из полок там был спрятан сейф, о котором знали только мы с мужем. В нём хранились деньги и важные документы, поэтому мы и решили когда-то поставить камеру.
Я была в двухнедельной командировке и даже представить не могла, что происходит в моё отсутствие. Самое страшное — когда я вернулась, в квартире не было ни малейшего намёка на чужое присутствие. Если бы не камера, я бы так ничего и не узнала.
Поломку камеры обнаружил муж. Это он настоял, чтобы я обратилась к мастеру, будучи уверенным, что ремонт займёт не один день, а то и пару недель.
Но всё оказалось куда проще. Мастер разобрался с проблемой меньше чем за час. Ничего серьёзного, обычный сбой.
Я не сказала об этом мужу не потому, что хотела его проверить или в чём-то уличить. Просто для меня это не имело никакого значения. Я даже не допускала мысли, что у него может быть какая-то тайна. Камера была обычной бытовой мелочью, о которой легко забыть, особенно перед срочной командировкой.
На записи я увидела, как муж приходит домой, входная дверь закрывается за ним.
А дальше произошло то, от чего я была в ужасе...
Дверь открылась снова. Артём придержал её плечом, и в нашу гостиную вошли чужие люди. Мужчина в синей куртке, женщина в вязаной шапке, между ними чемодан на колёсиках и пакет из магазина. Артём поставил чемодан у стены, показал рукой в сторону кухни, что-то объяснял — звука камера не пишет, я так и не разобралась в настройках, когда её ставили. Женщина сняла шапку, села на наш диван и сразу уткнулась в телефон. Мужчина прошёлся по комнате, потрогал штору, заглянул за неё. Артём выложил на стол ключи, взял свой серый рюкзак, с которым ездит на объекты, и вышел.
Я отмотала назад и посмотрела ещё раз. В углу экрана стояла дата — второй день моей командировки. Первая мысль была самая глупая: приехали какие-то его родственники, а он не сказал, чтобы я не дёргалась в поездке. Но родственникам не выкладывают ключи на стол и не уходят через четыре минуты.
Дальше я смотрела уже быстро, перематывая. Эти двое прожили четыре дня. Потом пришла незнакомая женщина с ведром и пакетом тряпок, часа два ходила по комнате, вытряхивала подушки, сложила на подлокотник стопку полотенец — наших полотенец, тех, что лежали в шкафу в спальне. Потом появились другие: мужчина один, с ноутбуком, три ночи. Потом четверо молодых, шумных, судя по тому, как они двигались; один весь вечер сидел на полу спиной к той самой полке. За полкой стоял сейф. Я поймала себя на том, что смотрю не на его лицо, а на его локоть, который упирался в дверцу шкафа.
Артём появлялся на записи каждое утро, около семи. Заходил, проходил по комнате, что-то проверял, иногда уносил мешок с мусором. Один раз стоял на коленях у окна с феном и тряпкой минут сорок. Один раз привёз новую доску и возился с кухонной столешницей — камера захватывает край кухни, если смотреть внимательно.
Я поставила запись на паузу и пошла к полке. Отодвинула книги, сняла панель, набрала код. Всё было на месте: паспорта, документы на квартиру, конверт с деньгами, которые мы третий год откладывали на машину. Я пересчитала два раза. Ни одной купюры не пропало. И от этого мне стало хуже, чем если бы конверт был пуст.
Потом я обошла квартиру уже другими глазами. Кронштейн у полки был новый, светлее старого. Возле окна паркет отличался оттенком — не сильно, но если знать, куда смотреть, видно. В столешнице у мойки стояла вставка, которой раньше не было. Мы делали эту кухню сами, я красила фасады в две руки с ним вместе, я помнила каждый сантиметр.
Артём пришёл в восьмом часу, уставший, в пыли, поцеловал меня в макушку и сказал, что соскучился. Я стояла у плиты и думала: сейчас скажу. Не сказала. Он вымыл руки, сел, съел всё, что я нажарила, и вдруг сообщил:
— Слушай, а давай в пятницу к моим махнём. На три дня. Мать звонила, обижается.
— В пятницу?
— Ну да. Я уже с ребятами договорился, в пятницу до обеда закончим — и поедем.
Я вытирала одну и ту же тарелку. В Тулу мы ездили обычно на майские и на Новый год, и каждый раз он ныл, что три часа за рулём по трассе — это не отдых.
— Я подумаю, — сказала я. — Я после самолёта, у меня спина отваливается.
Он не стал настаивать. Ушёл смотреть матч. Я сидела на кухне и слушала, как он комментирует чей-то промах, и мне казалось, что я подслушиваю чужую жизнь.
Утром, когда он уехал, я взяла второй телефон, рабочий, с которым обзваниваю магазины по региону, и полезла в объявления. Нашла за десять минут. «Уютная 2-к квартира после ремонта, рядом с ледовым дворцом, чистое бельё, документы для отчётности». Восемь фотографий. Наш диван, наши подушки, наша штора, которую я шила у знакомой на заказ. Кухня снята так, чтобы не попала батарея — на батарее у нас облупилась краска, я всё лето собиралась подкрасить.
Я написала как обычная женщина по имени Ольга. Ответ пришёл через полторы минуты: «Здравствуйте! На эти выходные, к сожалению, занято. С понедельника свободно, могу дать скидку, если от трёх суток». Он писал вежливо, с восклицательными знаками, которых никогда не ставит мне. Я спросила про ключи. «Встречу лично, объясню всё по технике, у нас тихие соседи, просьба после одиннадцати не шуметь».
У нас тихие соседи. Я перечитала это раз пять.
Соседи оказались не такими уж тихими. Вечером в лифте я столкнулась с Виктором Павловичем из тридцать четвёртой, он живёт под нами и всегда здоровается первым. В этот раз он не поздоровался.
— Марин, вы уж определитесь, — сказал он, глядя на кнопки. — Или квартира, или гостиница. Домофон второй месяц нараспашку, вашим постояльцам код кто-то по телефону диктует, а замок на подъездной двери выломали в прошлый вторник. Я в управляющую написал и в чат кинул. Не хотел через голову, но вы же оба взрослые люди.
Я стояла и кивала. Сказать, что я ничего не знаю, было бы ещё хуже — я слышала, как это прозвучит. Я сказала, что мы разберёмся с замком. Он вышел на своём этаже и напоследок добавил, что у него внучка ночует по средам, и ему не всё равно, кто ходит по лестнице.
Дома я не стала ничего готовить. Дождалась Артёма, дала ему разуться и включила запись с того места, где он выкладывает ключи на стол.
Он смотрел секунд десять. Потом сел на пуфик в прихожей, прямо в куртке.
— Камеру, значит, починили.
— За сорок минут. Обычный сбой.
— Ясно.
— Это всё, что ты скажешь?
Дальше он говорил долго и плохо, перескакивая, злясь не на меня и на меня одновременно. Про Серёгу, заказчика, для которого бригада с августа делала дом в посёлке под городом. Про то, что тот принял черновую, платил частями, а на финише сказал, что откосы кривые и плитка в санузле «гуляет», и отказался отдавать последние триста восемьдесят тысяч, пока не приедет какой-то его знакомый и не посмотрит. Про то, что договора нормального нет, есть переписка и расписка на аванс. Про то, что срок он сорвал на три недели, потому что двое ребят уходили на другой объект, и в этом Серёга прав, тут крыть нечем. Про то, что у Руслана двое детей и ипотека, а Тимур снимает комнату и работал у него всё это время без единого перевода на карту.
— Мне надо было триста в конце месяца. Живыми. Я посчитал: за две недели посуточно выходит примерно половина, если без простоев. Плюс тот заказ на балконы взял на выходные.
— А сейф? — спросила я. — Сейф стоял в трёх метрах от чужих людей.
— Я его закрыл панелью и посадил на саморезы. Каждое утро приезжал и проверял. Марин, я не идиот.
— Ты хуже. Ты специально отправил камеру в ремонт.
Он не стал отпираться. Сказал, что был уверен: возиться будут недели две, у нас модель старая, детали заказывают. Что если бы я сказала, что её починили за час, он бы придумал что-нибудь другое. Вот тут меня и повело.
— Другое! Ты бы просто пришёл и сказал: Марин, у меня беда, дай денег из конверта. Мы для этого его и держим!
— Ага. Как два года назад.
Два года назад он взял из наших накоплений двести тысяч на инструмент и на аванс за бокс, а человек, с которым он собирался работать, пропал вместе с задатком. Я узнала об этом из банковского уведомления, случайно, в четверг вечером. Я тогда наговорила ему всякого. Главное, что я сказала: ещё раз возьмёшь без меня — и я не знаю, что будет.
— Ты бы мне их дала, — сказал он тише. — И потом полтора года напоминала бы. Каждый раз, когда я говорил про новый заказ. Я не хотел ещё один такой разговор, я лучше две недели на матрасе в боксе перекантуюсь.
— То есть виновата я.
— Нет. Виноват я. Но и это тоже правда.
Мы просидели на кухне почти до часу. Я требовала, чтобы он отменил выходные и снял объявление. Он объяснял, что предоплату за эти три дня уже потратил на лак и плинтус, что в понедельник надо сдавать дом, что вернуть деньги ему сейчас не с чего. Я сказала, что никуда в Тулу не поеду и пусть он объясняется со своими гостями сам. Сказала специально, чтобы сделать больно, и попала.
В пятницу в девять вечера позвонили в дверь. Артём ещё не вернулся — телефон у него разряжался вечно. Я открыла с полотенцем на голове.
На площадке стояли мужчина, женщина и мальчик лет одиннадцати с огромным баулом, из которого торчала клюшка. Мужчина посмотрел на меня, потом в телефон, потом снова на меня.
— Здравствуйте, мы бронировали. Артём? Нам на три ночи, у сына турнир во дворце, первая игра завтра в восемь утра.
Мальчик был красный от лестницы и держал баул двумя руками. Женщина уже начала говорить: «Мы, наверное, что-то перепутали, извините, ради бога». Я стояла и понимала, что если я сейчас скажу «вы ошиблись», они в десятом часу поедут искать хоть что-нибудь, а завтра в восемь у него игра.
— Заходите, — сказала я. — Только я минут двадцать ещё повожусь, вещи заберу.
Я собрала сумку, показала, где чайник и где второе одеяло, и ушла. В подъезде набрала Артёма — недоступен. Поехала в его бокс на промзоне, потому что больше ехать было некуда.
Бокс я видела раньше только днём. Ночью он выглядел так, как выглядит. Пахло опилками и грунтовкой. У дальней стены на поддонах лежал матрас, рядом стоял электрочайник и коробка из-под ламината, на которой — кружка, зарядка и упаковка таблеток от изжоги. На батарее сушились его рабочие штаны. У другой стены такой же матрас, а на нём сидел Руслан и ел лапшу из стакана.
Он вскочил, засуетился, начал вытирать табуретку.
— Марина Сергеевна, вы садитесь. Артём сейчас подъедет, он за плинтусом уехал.
Я села. Руслан помолчал и сказал:
— Спасибо, что вы согласились. С квартирой-то. Не каждая жена так.
Я кивнула. Объяснять ему что-либо было незачем, а поправлять — просто подло по отношению к Артёму.
Мы поругались с Артёмом ещё раз, уже там, тихо, чтобы не слышал Руслан, и я осталась ночевать на его матрасе, а он лёг на раскладушку. Я не спала до четырёх и всё думала одно и то же: он две недели жил вот здесь, приезжал каждое утро мыть за чужими людьми мою ванную, чинил стол, который они прожгли, и молчал.
А утром я сделала то, за что мне до сих пор стыдно.
Я нашла в его телефоне номер Серёги и позвонила сама. Я умею говорить с людьми, у меня работа такая — я тринадцать лет объясняю директорам магазинов, почему они неправы, и они соглашаются. Я была спокойна и вежлива ровно первые полторы минуты. Потом он сказал: «Женщина, вы вообще кто? Идите, пусть муж сам звонит». И я сказала про суд, про то, что у нас есть вся переписка, и что я знаю, где он работает, и что мне не составит труда рассказать эту историю там, где её услышат.
Он бросил трубку. А в понедельник, когда бригада приехала сдавать дом, он привёз своего знакомого, ходил с ним по комнатам два часа, отснял каждый угол и заплатил сто пятьдесят. Сказал: остальное — за просрочку и за откосы, а если не нравится, встретимся в вашем суде, у меня юрист по абонементу.
Артём вернулся вечером, бросил ключи от «газели» на тумбу и очень долго молчал. Потом сказал:
— Я с ним три недели по-хорошему. Он бы отдал двести пятьдесят, я его знаю, он не жулик, он просто жадный и обидчивый. А после твоего звонка он упёрся из принципа.
— Я хотела помочь.
— Ты хотела, чтобы он получил.
Тут мне и ответить было нечего. Я привыкла, что если я вмешалась — станет лучше. В тот раз стало хуже, и хуже стало не мне.
Гости съехали в воскресенье вечером, мальчик их проиграл в полуфинале, женщина оставила на столе записку и коробку конфет. В понедельник ночью я мыла свою собственную квартиру, отдирала со стекла наклейку с хоккеистом, и меня трясло уже не от обиды, а от какой-то тупой усталости.
Во вторник мы открыли сейф. Достали конверт. Из тех денег на машину, которые я три года собирала по кускам и над которыми тряслась, мы отсчитали сто восемьдесят — ровно столько, сколько не хватало, чтобы рассчитаться с Русланом и Тимуром полностью. Артём предлагал отдать частями, до Нового года. Я сказала: нет, отдаём сразу, я не хочу, чтобы кто-то в этом городе думал, что мы должны.
Ребята приехали в среду. Сидели на кухне неловко, в носках, отказывались от еды. Я считала купюры на столе, вслух, как в магазине, и клала перед каждым его стопку. Тимур пересчитывать не стал, сунул в карман куртки. Руслан пересчитал, аккуратно, и сказал, что в феврале у него всё равно свадьба у брата и он бы взял отпуск на неделю.
Перед этим, в понедельник, я спустилась к Виктору Павловичу и отдала ему деньги за замок — он сам его менял, сам покупал, чек показал, хотя я не просила. Я сказала прямо, что про постояльцев не знала, что была в командировке и что это не оправдание. Он выслушал, покряхтел и ответил, что письмо из управляющей уже не отзовёшь, а от себя добавлять ничего не будет. И спросил, правда ли, что у Артёма с деньгами плохо, потому что у его свата на даче надо крыльцо переделать, и если по-человечески, то он мог бы дать телефон.
Артём поехал к этому свату в субботу. Смотрел крыльцо два часа, вернулся хмурый и сказал, что работы там на неделю и что он возьмёт.
Вечером мы сидели на кухне и я в первый раз за десять дней спросила его нормальным голосом, без второго дна, сколько он вообще спал эти две недели.
— Нормально спал. В боксе тихо, никто не топает.
Он повертел кружку и добавил:
— Больше никогда. Найду другие деньги. Кредит возьму, что ли.
— Не зарекайся, — сказала я. — В феврале у меня опять две недели по Поволжью.
Он посмотрел на меня, пытаясь понять, шучу я или нет. Я и сама не поняла. Потом он встал, принёс шуруповёрт и начал перевешивать полку, которая с сентября висела чуть криво, а я держала уровень и смотрела, как под её нижним краем открывается серая дверца сейфа.
