Но то что произошло дальше никто не ожидал — и это изменило её жизнь навсегда
Её звали Евгения Ивановна. Ей было восемьдесят два года. Она была пенсионеркой.
Она жила в маленьком городке на Урале. Её муж умер двадцать лет назад. Её единственная дочь жила в Москве. Они виделись один раз в год.
В этом году дочь пригласила её на праздник. На день рождения внучки. Евгения Ивановна собралась в дорогу.
Сборы в дорогу
Евгения Ивановна доставала свой старый чемодан из шкафа. Чемодан был очень старый. Может быть тридцать лет. Может быть больше.
Она доставала свои старые платья. Платья которые она носила всю жизнь. Платья которые были потёрты и выцветшие.
Она доставала свой старый шарф. Пальто которое было куплено двадцать лет назад.
Её одежда пахла старостью. Пахла тем запахом который есть у вещей которые долго лежат в шкафу. У вещей которые прошли через десятилетия.
Но это была вся её одежда. Это было всё что у неё было.
Евгения Ивановна упаковала всё в чемодан и вышла из квартиры.
Вокзал
На вокзале было много людей. Люди спешили. Люди были в новых одеждах. В модных куртках. В дорогих сумках.
Евгения Ивановна выглядела как привидение из прошлого.
Её старое пальто было помято и выцветшее. Её старое платье было видно из под пальто. Её старый шарф был завязан вокруг шеи.
Люди смотрели на неё.
Не добрыми взглядами.
Взглядами которые говорили: "Ты не принадлежишь здесь. Ты грязь. Ты нищета".
Но Евгения Ивановна не замечала эти взгляды. Она была счастлива что едет видеть свою дочь.
Поезд
Она сидела в вагоне. Рядом с ней сидели молодые люди. Деловые люди. Люди с современными одеждами и современными телефонами.
Они быстро встали и перешли в другие места.
Один молодой мужчина даже открыл окно.
"От неё плохо пахнет", сказал он своей подруге.
Евгения Ивановна слышала это. Но она ничего не сказала.
Она просто смотрела в окно и думала о своей внучке.
Но потом люди начали жаловаться.
"Кондуктор!" — кричали они.
"Здесь какая-то старушка и от неё ужасно пахнет!"
"Мы платили за билеты!"
"Как можно ездить с такой запашкой!"
"Это не санитарные условия!"
Кондуктор пришёл.
Он посмотрел на Евгению Ивановну.
Его лицо показало отвращение.
— Вы, бабушка, где вы последний раз мылись? — спросил он грубо.
— Я мыласьчера утром, — ответила она тихо.
— Вы вонь разносите по всему вагону!
Люди смотрели. Никто не говорил ничего.
— Сойдёте на следующей станции, — сказал кондуктор.
— Но я еду в Москву...
— Сойдёте! — приказал он.
Вокзал незнакомого города
Евгения Ивановна вышла из поезда с чемоданом в руке.
Вокзал был незнакомый. Город был незнакомый.
Она не знала как она сюда попала. Она не знала где она.
Люди спешили мимо неё. Никто не смотрел на неё.
Она была старушка с чемоданом на незнакомом вокзале.
Она была никто.
Евгения Ивановна сидела на скамейке и плакала.
Она не знала что делать. Она была одна. У неё было мало денег.
Она была далеко от дома...
Потом она вспомнила про таблетки.
Таблетки от давления лежали в чемодане. Она пила их утром и вечером. Вечер уже наступил.
Евгения Ивановна поставила чемодан на колени и щёлкнула замками.
И всё поняла.
Внутри лежало полотенце. Полотенце было мокрое и тёмное. От него шёл такой дух что у неё самой заслезились глаза.
Маленькая баночка треснула. Мазь Вишневского. Дёготь.
Она мазала колено накануне вечером. Колено ныло всю зиму. Она замотала его тряпкой и легла спать, а утром положила баночку в чемодан. Крышка была старая. Она придавила чемодан коленом чтобы закрылся.
Ещё в чемодане были нафталиновые шарики. Она всегда клала их к шерстяным вещам. Так делала её мать.
Евгения Ивановна сидела на скамейке и смотрела в чемодан.
Потом она засмеялась. Тихо. Так что никто не услышал.
А потом заплакала опять. Но уже по-другому.
Под полотенцем лежал конверт. Обычный почтовый конверт, заклеенный скотчем. В нём было пятьдесят восемь тысяч рублей. Она копила их три года. Это были деньги для Полины. Внучке исполнялось восемнадцать.
Конверт тоже промок. Бумага стала жирной и коричневой по краю.
Люба
— Ноги подними.
Перед ней стояла женщина со шваброй. Полная, в синем халате, лет пятидесяти пяти. Лицо усталое.
Евгения Ивановна подняла ноги.
Женщина повела шваброй и остановилась.
— Фу-у. Бабуля. Ты чего возишь-то?
— Мазь пролилась, — сказала Евгения Ивановна. — Вишневского.
— Вижу что Вишневского. Я её двадцать лет матери на спину мазала.
Женщина посмотрела на чемодан. Потом на пальто. Потом на её лицо.
— Тебя что, ссадили?
— Ссадили.
— За это?
— За это.
Женщина поставила швабру к стене и села рядом. От неё пахло хлоркой и сигаретами.
— Люба, — сказала она.
— Евгения Ивановна.
— Далеко едешь, Евгения Ивановна?
— В Москву. К дочери. У внучки день рождения. Завтра.
Люба помолчала.
— Значит, успеешь ещё, — сказала она. — Тут до Москвы ночь езды.
— А это какой город?
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
Люба показала пальцем в потолок, где на стене висели буквы.
— Киров.
Евгения Ивановна кивнула. Она никогда не была в Кирове.
Звонок
— Дочери звонила?
— Нет.
— Звони.
Телефон у Евгении Ивановны был старый, кнопочный. Она набирала номер медленно, по одной цифре.
Ирина взяла не сразу.
— Мам? Ты чего? Ты же в поезде.
— Я не в поезде, Ира.
— В смысле?
— Меня высадили. В Кирове.
Трубка молчала.
— Как высадили? Кто высадил?
— Кондуктор. Люди жаловались.
— На что жаловались?
Евгения Ивановна посмотрела на Любу. Люба смотрела в пол.
— Что от меня пахнет.
— Мам. — Голос у дочери стал другой. Быстрый и злой. — Мам, ты... ты хоть мылась перед дорогой?
Вот это было хуже всего.
Хуже кондуктора. Хуже молодого человека который открыл окно.
— Я мылась, Ира, — сказала она. — У меня в чемодане мазь разлилась. Я колено мазала.
— Господи, — сказала Ирина. — Господи, мама.
Она замолчала. Было слышно как где-то у неё работает телевизор и кто-то ходит.
— Ты где сейчас?
— На вокзале сижу.
— Никуда не уходи. Слышишь? Сиди на месте, я сейчас всё решу.
Она перезвонила через двадцать минут. Билет был куплен на завтра, на вечерний поезд, купе, нижнее место. Ирина продиктовала номер вагона два раза.
— Записала?
— Записала.
— Мам. — Ирина задержалась. — Ты приедешь — ты сразу в ванную, ладно? У нас Костины родители будут.
Евгения Ивановна сказала:
— Хорошо, Ира.
И нажала отбой.
Люба курила у выхода и смотрела на неё через стекло.
Ночь
— Пошли, — сказала Люба.
— Куда?
— Ко мне в подсобку. Не в гостиницу же тебя вести.
Подсобка была маленькая. Вёдра, тряпки, ржавая раковина, две трубы под потолком. Пахло хлоркой. После чемодана это был хороший запах.
— Вода горячая есть. Мыло вон, хозяйственное. Полощи как следует, три раза. Дёготь так просто не сойдёт.
— Спасибо.
— Только в шесть утра чтобы тебя тут не было. Начальник смены придёт. Он мужик поганый.
Евгения Ивановна стирала до половины второго ночи.
Два платья. Кофту. Ночную рубашку. Она стирала как стирала всю жизнь — руками, отжимая через край раковины, потому что пальцы уже не держали.
Платья отошли. Кофта отошла.
Пальто не отошло.
Она тёрла его мылом, потом содой, потом опять мылом. Стало только хуже. Мокрая шерсть с дёгтем пахла так что Люба открыла дверь в коридор.
— Не мучай, — сказала она. — Двадцать лет пальто?
— Двадцать три.
— Ну вот.
Евгения Ивановна повесила его на трубу и села на перевёрнутое ведро.
Деньги она разложила на батарее. Пятьдесят восемь бумажек. Она переворачивала их по одной, как блины.
Они всё равно пахли.
Рынок
Утром Люба сдала смену и не пошла домой.
— Тут через дорогу рынок, — сказала она. — Открывается в восемь. Пошли, пока народу нет.
— У меня нет денег на пальто, Люба.
— А в чём поедешь? В мокром?
Евгения Ивановна молчала.
— В конверте есть, — сказала она наконец.
— Ну.
— Это Полинины. Внучкины. Я их три года складывала.
Люба посмотрела на неё так, как смотрят на человека который говорит очевидную глупость и сам это знает.
— Пошли, — сказала она.
Пальто нашли на третьем ряду. Серое, простое, с поясом. Китайское. Продавщица просила пять двести, Люба сбила до четырёх пятисот, потому что у пальто была криво пришита пуговица.
Сумку взяли клетчатую, дорожную, за девятьсот.
Продавщица взяла деньги и понюхала их.
— Женщина, а деньги у вас чего?
— Аптечные, — сказала Люба. — Она в аптеке работала. Сорок лет.
Продавщица засмеялась и сунула купюры в поясную сумку.
Евгения Ивановна переложила в новую сумку документы, таблетки, конверт, чистые платья и фотографию мужа в рамке без стекла. Стекло она вынула ещё дома чтобы не разбилось.
Чемодан и пальто она отнесла к бакам за вокзалом. Чемодан не влезал. Она поставила его рядом.
Банку малинового варенья, которая не разбилась, она отдала Любе.
— Ты чего, — сказала Люба.
— Возьми. Мне её теперь везти не в чем.
Люба взяла.
— Ну, доедешь, — сказала она. И пошла к автобусу.
Больше они никогда не виделись.
Вечером Евгения Ивановна села в поезд. Место было нижнее. Соседка, женщина в очках, ехала с внуком и всю дорогу разгадывала кроссворды вслух.
Никто не пересел.
Москва
Ирина ждала на перроне.
Она была в чёрном пальто и с телефоном в руке. За полтора года она стала как будто ниже ростом.
Она обняла мать. И Евгения Ивановна почувствовала как дочь на секунду задержала дыхание.
Проверяет.
— Это что на тебе? — спросила Ирина.
— Пальто.
— Новое?
— Новое.
— Красивое, — сказала Ирина. Очень быстро сказала.
Потом посмотрела по сторонам.
— А чемодан где?
— В Кирове оставила.
Ирина открыла рот и закрыла.
Гости пришли к четырём. Костины родители, две Полинины подруги, соседи с восьмого этажа. Стол был длинный, с салатами в белых плошках и с гусем.
Евгения Ивановна сидела с краю. Ей налили сока. Костина мать спросила, как здоровье, и, не дослушав, стала рассказывать про свою дачу.
Полина была высокая, с короткими волосами, крашенными в тёмно-рыжий. Она подсела к бабушке между вторым и третьим тостом.
— Ба, а чего ты в новом?
— Купила.
— Мама сказала, у тебя чемодан потерялся.
— Не потерялся. Я его выбросила.
Полина повернулась всем корпусом.
— Так. Рассказывай.
И Евгения Ивановна рассказала. Без жалоб. Как было: мазь, нафталин, кондуктор, Киров, Люба, рынок.
Полина слушала и делалась красной пятнами, как в детстве когда её ругали.
— Какой поезд? Какой вагон?
— Поля.
— Ба, я серьёзно. Там номер на билете. Билет где?
— Выбросила.
— Ты врёшь.
— Вру, — согласилась Евгения Ивановна. — И не отдам.
— Почему?!
— Потому что мне восемьдесят два года и я не хочу чтобы про меня писали что от меня воняло.
Полина сидела и дышала носом.
Потом встала, подошла к матери, которая раскладывала гуся, и сказала на весь стол:
— А ты почему за ней не поехала?
— Полина.
— Ночь езды. Ты машину водишь.
— Полина, не сейчас.
Костина мать посмотрела в тарелку. Кто-то включил музыку погромче.
Кухня
Ночью, когда гости ушли и Костя увёл посуду в комнату смотреть футбол, Евгения Ивановна достала конверт.
Она положила его на кухонный стол перед Полиной.
— Это тебе. На восемнадцать.
Полина взяла конверт. Понюхала.
— Ба, он воняет.
— Знаю.
Она открыла и вытащила деньги. Пересчитала. Пересчитала ещё раз.
— Ба, тут пятьдесят две.
— Пятьдесят две шестьсот, — сказала Евгения Ивановна. — Не хватает пяти тысяч четырёхсот. Я на пальто взяла. И на сумку. Я тебе отдам, я с пенсии за три месяца отдам.
В дверях стояла Ирина с полотенцем.
— Откуда у тебя такие деньги, мам?
— Копила.
— С пенсии?
— И с твоих.
Ирина положила полотенце на стол. Очень аккуратно положила.
— Ты не тратила, — сказала она. — Я тебе три года шлю, а ты не тратила.
— Я тратила. На лекарства тратила.
— Мам.
— Немного тратила, — сказала Евгения Ивановна.
Ирина села. Она сидела и смотрела на коричневые от мази купюры и молчала так долго, что Полина встала и вышла в коридор.
— Значит, я тебе деньги, а ты их обратно, — сказала Ирина. — В конверте. Через три года. Чтобы я знала.
— Что знала?
— Что я откупалась.
— Я про это не думала, Ира.
— А я думала!
Она сказала это громко. В комнате приглушили футбол.
— Я вчера трубку взяла и знаешь что подумала? — Ирина говорила уже тише, и от этого хуже. — Я подумала: всё. Приехали. Она уже одна доехать не может. И теперь надо что-то решать. А я не знаю что решать. У меня Полина в институт, у меня работа, у меня Костина мать с давлением. Я испугалась, мам. Я так испугалась что на тебя наорала.
— Ты не орала.
— Я спросила мылась ли ты.
Евгения Ивановна сложила руки на клеёнке.
— Спросила, — сказала она.
Ирина потёрла лицо ладонями.
— Переезжай к нам.
— Нет.
— Я даже не договорила.
— И не договаривай. Я в своей квартире шестьдесят один год живу. Я там мужа схоронила.
— Мама, тебе восемьдесят два!
— Вот именно.
Ирина смотрела на неё.
— А я тебя, знаешь, и не зову по-настоящему, — сказала она вдруг. — Вот сказала — и сама испугалась.
И заплакала.
Она плакала некрасиво, коротко, вытирая лицо тем самым полотенцем. Евгения Ивановна не стала её обнимать. Она никогда не умела обнимать дочь когда та плакала. Она сидела рядом и держала руку на её локте, и этого хватило на то время пока Ирина плакала.
Потом Ирина встала, собрала со стула бабушкины платья, которые та привезла в новой сумке, и загрузила их в машинку.
— Они чистые, Ира.
— Двойное полоскание, — сказала Ирина. — И порошок хороший. Я не спорю с тобой.
Машинка гудела до половины второго.
Утро
Утром Полина принесла на кухню коробку.
— Держи.
Внутри был телефон. Не новый, с царапиной на углу, но большой и чёрный.
— Мой старый. Я тебе всё настроила ночью, тут кнопка зелёная — это я. Нажимаешь — и меня видно.
— Поля, я не сумею.
— Сумеешь. Я тебе на бумажке нарисовала.
Бумажка была расчерчена фломастерами, с кружочками и стрелками, как в первом классе.
— И вот ещё что, — сказала Полина. — Я в июле к тебе приеду. На две недели.
— Ты в институт поступаешь.
— Я в июле уже поступлю или не поступлю. Всё равно приеду.
Евгения Ивановна кивнула. Она не поверила. Ей обещали приехать и в позапрошлом году, и в позапрошлом до этого.
Но бумажку с кружочками она положила в паспорт.
Дорога домой
Ирина проводила её на вокзал. Довела до купе, закинула сумку наверх, поправила подушку.
Потом вышла в тамбур и Евгения Ивановна услышала как она говорит проводнице:
— Женщина, вы за ней приглядите, пожалуйста. Ей восемьдесят два.
Проводница ответила что-то бодрое.
Евгения Ивановна сидела и смотрела в стол.
Ирина вернулась, поцеловала её в висок и сказала:
— В июне я тебя сама привезу. На машине. И обратно сама.
— Ты не приедешь, Ира.
Ирина остановилась в дверях купе.
— Приеду, — сказала она.
Она стояла на перроне и махала рукой, и когда поезд пошёл, немного прошла рядом с окном. Потом отстала.
Дома
Дома было холодно и пахло пылью.
Евгения Ивановна поставила чайник, приняла таблетку и легла спать в пальто, потому что батареи чуть тёплые.
А на следующий день она открыла шкаф.
Она вытаскивала всё. Коричневое платье. Синее с воротничком. Кримпленовый костюм в котором она ходила на работу в семьдесят девятом. Кофту с вытянутыми локтями. Мужнин пиджак, который висел двадцать лет и который она не могла выбросить и не собиралась надевать.
Мешочки с нафталином она собрала в горсть и отнесла в мусоропровод. Их было одиннадцать штук.
Вещи она сложила в два мешка. Один — соседке Тамаре на дачу, на тряпки. Второй — в церковь, там при входе стоит ящик.
Себе она оставила синее платье. Муж говорил, что в синем она похожа на учительницу, а он всю жизнь боялся учительниц.
Тамара пришла за мешком вечером, потрогала пальто на вешалке в прихожей и спросила:
— Женя, а чемодан-то твой где? Я у тебя чемодан просила на лето.
— В Кирове.
Тамара ждала. Евгения Ивановна больше ничего не сказала.
Она унесла второй мешок к двери, вернулась и повесила пальто в шкаф.
В шкафу висело одно пальто и одно синее платье, и между ними было пусто на две вытянутые руки.
