Ирина замедлила шаг возле дорогого бутика, прошла ещё немного и остановилась. За её спиной спешили прохожие, ветер трепал полы простого тёмного пальто, но она словно перестала замечать холод. В ярко освещённой витрине было платье, от которого почему-то невозможно было отвести взгляд.
Мягкая ткань цвета шампанского переливалась под маленькими лампами. Тонкая вышивка подчёркивала талию, открытые плечи делали наряд почти невесомым. Ирина подошла ближе, крепче сжимая ручку потёртой сумки. На стекле проступило её отражение: уставшее лицо, старое пальто. Она смотрела сквозь него на платье, и уголки её губ медленно поднялись.
— Какое красивое… — выдохнула она, едва шевеля губами.
Всего на несколько секунд Ирина позволила себе представить музыку, цветы, мягкий свет. Себя — не ту, которая спешит после работы домой, не ту, которая считает оставшиеся деньги, а просто красивую молодую женщину. Впервые за долгое время ей захотелось чего-то настолько сильно, что она даже наклонилась ближе к стеклу.
Потом её взгляд нашёл маленький ценник.
Улыбка исчезла.
Ирина неподвижно смотрела на цифры, мысленно превращая их в продукты, коммунальные платежи, лекарства для младшего брата. После смерти родителей она привыкла прежде всего думать обо всём этом. На сумму, указанную рядом с платьем, можно было прожить несколько месяцев.
— Не в этой жизни… — тихо произнесла она и поправила сумку на плече, собираясь уйти.
Но ноги словно не слушались.
Ирина отвела взгляд, сделала полшага и снова повернулась к витрине. Ей стало неловко из-за собственного желания задержаться. Купить она всё равно ничего не могла, а смотреть почему-то хотелось ещё.
В нескольких десятках метров стоял чёрный автомобиль.
Ирина не обратила на него внимания. Она рассматривала вышивку, стараясь запомнить её узор, и понемногу разжимала пальцы, которыми до этого сжимала ручку сумки до побелевших костяшек.
Потом тихо, почти беззвучно сказала:
— Когда-нибудь.
Ирина подняла глаза на своё отражение и попыталась улыбнуться.
Она всё ещё стояла перед стеклом, не решаясь окончательно отвернуться от платья, а мужчина в чёрном автомобиле уже не сводил с неё взгляда…
Хлопнула дверца. Ирина не обернулась: мало ли кто паркуется у дорогих магазинов. Она ещё раз посмотрела на вышивку, на тонкую линию плеча и почти заставила себя уйти, когда рядом с её отражением в стекле появилось второе.
Мужчина остановился в двух шагах. Высокий, в тёмной куртке, без шапки, с сединой на висках. Он молчал, и сначала Ирина подумала, что он тоже просто смотрит на витрину. Потом она повернула голову.
Узнала она его не сразу. В суде он выглядел иначе: худой, серый, в мятой рубашке, руки сцеплены перед собой. Ирине тогда всё время хотелось смотреть на эти руки, а не на лицо. Теперь он поправился и коротко постригся, но руки остались те же, и держал он их опять перед собой.
— Ирина Алексеевна, — сказал он. — Простите. Я не хотел вот так.
Она отступила и задела плечом прохожую. Та что-то буркнула и пошла дальше.
— Ковалёв, — сказала Ирина. Не спросила, а сказала, словно проверяла, работает ли ещё голос.
— Да.
— Вы… Вас же…
— Отпустили в мае. Условно-досрочно.
Ирина кивнула так, будто речь шла о чём-то обычном, о погоде или расписании автобусов. Три года назад, в ноябре, этот человек провёл за рулём двадцать часов, уснул на трассе и вылетел на встречную. Мама и папа погибли сразу. Лёша, которому тогда было тринадцать, полтора месяца пролежал в областной больнице, перенёс две операции и до сих пор ходил с тростью. Суд дал Ковалёву четыре года колонии-поселения. Выйдя из зала, Ирина долго не могла вспомнить, где оставила куртку.
— Что вам нужно?
— Я ехал за вами от остановки, — сказал он и тут же поморщился, будто сам услышал, как это звучит. — Хотел подойти ещё там. Потом вы остановились здесь, и… Вы улыбались. Я не смог подойти, пока вы улыбались.
— Вы за мной следили.
— Два дня. Я не знал, как ещё. Позвоню — вы бросите трубку. Напишу — не станете читать. Вы же и деньги тогда возвращали.
Это была правда. Первые переводы от него пошли ещё до приговора, наверное, по совету адвоката, чтобы было что показать суду. Ирина отправляла их обратно в тот же день. Потом суд присудил компенсацию, и эти деньги она уже не вернула. Они ушли на вторую операцию Лёши, на долги за похороны и на кредит, который папа брал на машину. На ту самую машину.
Ковалёв вынул из внутреннего кармана сложенный лист.
— Центр «Ольховка», под Тверью, сто сорок километров отсюда. Они как раз работают с такими травмами, как у Лёши… у Алексея. Я туда ездил, смотрел. Курс двадцать один день, я его оплатил. Место держат до пятнадцатого декабря. От вас нужна только подпись опекуна и выписки.
Ирина смотрела на лист и не брала его.
Про «Ольховку» она знала. Полгода назад этот центр назвала Нина Павловна, реабилитолог из поликлиники, и она же вздохнула, когда Ирина спросила про цену. «Квоту ждать года два, — сказала она. — А ему шестнадцать, пока растёт, можно многое успеть. Потом будет труднее». Ирина открыла отдельный счёт и начала откладывать. Там лежало восемьдесят семь тысяч.
— Сколько? — спросила она.
— Это неважно.
— Сколько?
— Четыреста двенадцать.
Она засмеялась. Коротко, некрасиво, так, что сама испугалась. Четыреста двенадцать тысяч, вот так, мимоходом. Как за платье в витрине, только дороже.
— Уберите.
— Ирина Алексеевна…
— Уберите, я сказала. Вы думаете, что купите… что? Что вы хотите купить?
Он не ответил. Стоял с листом в руке, и ветер загибал угол бумаги. Ирина развернулась и быстро пошла к остановке, ни разу не оглянувшись.
Уже в автобусе, доставая проездной, она увидела, что в левой руке у неё смятый лист. Когда она его взяла, Ирина не помнила.
Дома пахло жареным луком: Лёша снова сам поставил картошку. Он сидел на кухне над учебником физики, трость висела на спинке соседнего стула.
— Котлеты я не трогал, разогрей сама, а то в прошлый раз сжёг, — сказал он, не поднимая головы. — Ир, что такое импульс силы, только нормальными словами?
Она что-то объяснила, разогрела котлеты и поела стоя, у плиты. Лист остался в кармане пальто в прихожей. Ночью Ирина дважды вставала попить воды и оба раза проходила мимо вешалки.
Работала она в управляющей компании, сидела на приёме платежей и жалоб. Декабрь всегда был тяжёлым: приходили перерасчёты за отопление, и люди несли их к её окошку как улики.
— Вот тут у меня семь тысяч сто, — говорил пожилой мужчина в норковой шапке, прижимая квитанцию к стеклу. — А у соседки через стенку четыре. Мы что, по-разному греемся?
— У вас площадь больше, Геннадий Петрович.
— На восемь метров!
— И угловая.
— Угловая, — повторил он с отвращением, словно угловую квартиру ему подсунули нарочно.
В обед Ирина вышла на лестницу, где курила бухгалтерия, и набрала номер с листа. Ответила вежливая девушка. Да, Ковалёв Андрей Викторович, оплата поступила полностью, заезд пятнадцатого, от законного представителя нужны документы.
— А можно отменить? — спросила Ирина. — И вернуть деньги тому, кто платил.
Девушка помолчала.
— Можно. Возврат плательщику в течение десяти рабочих дней. Но вы понимаете, что место тогда уйдёт? У нас на курс очередь.
— Понимаю.
— Может, перенесём на более поздний заезд?
— Нет. Отменяйте.
Девушка попросила прислать заявление на почту. Ирина вернулась за стол, написала его от руки, сфотографировала на телефон и отправила, пока не передумала. Потом минут пять сидела над квитанцией Геннадия Петровича, хотя там нечего было проверять.
— Ты чего такая белая? — спросила Света из соседнего окошка.
— Отопление, — сказала Ирина. — Голова от него болит.
Прошла неделя. Отменённое место отдали кому-то другому, и Ирина старалась об этом не думать. Думать у неё получалось только о мелочах: у Лёши кончались таблетки от нервных болей, на следующий рецепт надо было записаться к неврологу, в ванной снова капал кран. По вечерам Лёша делал упражнения с резиновой лентой на полу в своей комнате. Ирина слышала, как он считает вслух, сбивается и начинает сначала.
В пятницу он вышел на кухню с телефоном в руке и положил его перед ней экраном вверх.
«Здравствуйте, Алексей. Это Андрей Ковалёв. Вы меня знаете. Пишу один раз и больше без вашего ответа писать не буду. Я оплачивал вам курс в "Ольховке", ваша сестра от него отказалась. Это её право, и я его уважаю. Но мне кажется, что и вы имеете право об этом знать. Если захотите что-то спросить, вот мой номер».
Ирина прочитала сообщение дважды. Второй раз ей было нужно, чтобы решить, куда девать глаза.
— Это правда? — спросил Лёша.
— Лёш…
— Правда или нет?
— Правда.
Он сел напротив, неловко, как всегда, сначала отставив больную ногу.
— И ты мне даже не сказала.
— Он убил маму и папу.
— Я знаю, кто он.
— Тогда ты должен понимать…
— Я там был, Ир, — сказал он тихо, и от этого стало хуже, чем если бы он кричал. — Я, а не ты. Я видел фары. Мне не надо ничего объяснять про него.
Ирина хотела сказать, что она тоже там была. В морге, в больничном коридоре, в опеке, где у неё полтора часа принимали документы и спрашивали, не собирается ли она выйти замуж и переехать. Хотела сказать и не сказала, потому что прозвучало бы это как торг.
— Это мои ноги, — сказал Лёша. — Нина Павловна тебе говорила, что до семнадцати. Я слышал, я за дверью сидел.
— Мы накопим.
— Сколько у тебя там?
Она промолчала.
— Вот, — сказал он, забрал телефон и ушёл к себе. Дверь он не хлопнул, просто закрыл. Это было ещё хуже.
Ирина осталась на кухне и принялась мыть сковородку, на которой ничего не жарили с утра. Мыла долго, пока вода не пошла холодная: в доме опять что-то чинили.
Номер Ковалёва был в сообщении, и в субботу утром она позвонила. Он ответил после первого гудка, будто держал телефон в руке.
— Приезжайте к моему дому, — сказала Ирина. — Адрес вы знаете. В квартиру я вас не пущу.
Он приехал через сорок минут. Чёрная машина встала у детской площадки, и Ирина вышла в куртке, накинутой прямо на домашнее. На качелях сидела девочка лет пяти, мать качала её одной рукой, а другой листала телефон.
— Вы написали шестнадцатилетнему мальчику у меня за спиной.
— Написал.
— Вы понимаете, что сделали?
— Вы вернули деньги, — сказал Ковалёв. — Мне позвонили из центра. Я решил, что он должен знать.
— Вы решили.
— Да.
— Вы всё время что-то решаете, а потом… — Ирина оборвала себя. Девочка на качелях засмеялась, и мать крикнула: «Держись двумя руками!»
Ковалёв смотрел куда-то мимо неё, на подъезд.
— Я не буду врать, что делаю это только ради него, — сказал он. — Мне это тоже нужно. Жена ушла, пока я сидел. С работой сестра помогла, фирму она без меня удержала, тут мне повезло. Я не прошу меня прощать. Но если я могу сделать что-то одно полезное, я хочу это сделать. Вот и всё.
— То есть это для вас.
— И для меня тоже. А вы отказались для кого? Для него?
Ирина посмотрела на него так, что он опустил глаза.
— Простите. Не надо было так.
— Не надо, — согласилась она.
— Следующий заезд двадцатого января, — сказал он, помолчав. — Я узнавал, место пока есть. Если вы подпишете, я оплачу снова. Если нет, больше не появлюсь. И ему писать не буду, если он сам не напишет.
— Он вам написал?
Ковалёв ответил не сразу.
— Вчера вечером. Спросил, правда ли я тогда уснул или это адвокат придумал.
— И что вы ответили?
— Что правда. Что я перед этим сутки не спал, потому что мне было жалко денег на гостиницу.
Ирина развернулась и ушла в подъезд. На лестнице она поняла, что так и не застегнула куртку, и остановилась между вторым и третьим этажом, потому что наверх идти не хотелось.
Всю следующую неделю Лёша ел у себя в комнате. Он был вежлив: говорил «спасибо», когда она ставила перед ним тарелку, сам мыл за собой чашку, сдал физику на четвёрку. Раньше он влетал на кухню и рассказывал, как физичка перепутала его с Лёшей Грачёвым. Теперь просто клал дневник на стол, чтобы она расписалась.
В среду они вдвоём поехали в поликлинику, в плановый приём, раз в квартал. Нина Павловна посмотрела, как Лёша ходит по кабинету без трости до окна и обратно, и записала что-то в карту.
— Ну что, с «Ольховкой» решили? — спросила она, не поднимая головы. — Я вам тогда давала их телефон.
— Сестра отказалась, — сказал Лёша.
Нина Павловна подняла голову, посмотрела на него, потом на Ирину.
— Лёша, подожди в коридоре, пожалуйста.
Он вышел. Нина Павловна сняла очки и потёрла переносицу.
— Я ваших обстоятельств не знаю и лезть не буду, — сказала она. — Скажу как врач. Через год ему семнадцать. Сейчас у него ещё открыты зоны роста, он молодой, всё это поддаётся. Через два года станет компенсировать по-своему, и по-своему закрепится. Ходить он будет в любом случае. Вопрос только в том, как.
— Я поняла.
— Ну и хорошо, — сказала Нина Павловна и надела очки обратно.
В тот вечер Ирина долго сидела на кухне с телефоном и открывала приложение банка. На отдельном счёте было восемьдесят семь тысяч. На карте двадцать три до зарплаты. Зарплата пятьдесят одна. Коммуналка за декабрь, с этим самым отоплением, выходила девять. Таблетки для Лёши четыре с половиной в месяц. Проездные. Еда. Она считала на обороте квитанции, зачёркивала и считала снова. Выходило, что десять тысяч в месяц отдавать можно, если зимой не покупать ему новые ботинки, а подклеить старые. Если восемьдесят семь отдать сразу, оставалось триста двадцать пять. Тридцать три месяца. Лёше к тому времени будет девятнадцать.
Ковалёву она позвонила в половине двенадцатого ночи. Он опять ответил сразу.
— Вы не спите, — сказала Ирина.
— Не очень получается.
Она решила не спрашивать почему.
— Я подпишу. Но на моих условиях.
— Слушаю.
— Это не подарок. Вы даёте мне в долг. Восемьдесят семь тысяч я отдаю сразу, остальное по десять в месяц. Напишу расписку.
— Ирина Алексеевна, мне не нужно…
— Мне нужно.
Он молчал. Ирина слышала, как у него где-то работает телевизор, без слов, одна музыка.
— Хорошо, — сказал он наконец.
— И ещё. Вы его не возите. Туда не приезжаете. Если он захочет вам писать, это его дело, я запретить не могу. Но первым вы не пишете.
— Хорошо.
— И не звоните мне. Только если что-то с деньгами.
— Понял.
Расписку она писала в воскресенье на капоте его машины, у той же детской площадки. Ручка на холоде не писала, и Ирина дышала на стержень, а Ковалёв стоял рядом и не знал, куда деть руки. В итоге убрал их в карманы. «Я, Ирина Алексеевна Смирнова, паспорт… получила в долг от Ковалёва Андрея Викторовича сумму в размере четырёхсот двенадцати тысяч рублей на оплату реабилитационного курса для моего брата… обязуюсь возвращать…» Слово «брата» она сначала написала с ошибкой и зачеркнула.
Ковалёв прочитал, сложил лист пополам и сказал:
— А проценты не впишете?
Она посмотрела на него.
— Не смешно.
— Нет, — согласился он. — Извините.
Восемьдесят семь тысяч Ирина перевела ему тут же, при нём, со своего отдельного счёта. Банк уточнил: «Вы уверены, что знаете получателя?» Она нажала «да».
Лёша сидел у себя на полу с лентой. Ирина постучала и вошла, не дожидаясь ответа.
— Двадцатое января, — сказала она. — Я подписала. Выписки у Нины Павловны возьмём после праздников.
Он перестал тянуть ленту.
— Он заплатил?
— Я у него заняла.
— В смысле?
— В прямом. Буду возвращать.
Лёша посмотрел на неё так, как смотрел на задачи по физике, где ответ сходился, а решение было непонятно.
— Какая разница-то? Деньги же его.
— Тебе, может, и никакой. А мне есть.
Он пожал плечами, накрутил ленту на ладонь и снова раскрутил.
— Спасибо, — сказал он, глядя в пол. Потом, помолчав: — Котлеты остались?
— В холодильнике. Разогрей сам.
— Я их сожгу.
— Значит, сожжёшь, — сказала Ирина и вышла. А через минуту услышала, как он, постукивая тростью, идёт на кухню.
Новый год они встретили вдвоём, как и три прошлых. Лёша до двух ночи сидел в телефоне, и Ирина не спрашивала, с кем переписывается. Один раз, проходя мимо, она заметила на экране длинное сообщение с незнакомой аватаркой, серой, без фотографии, и сразу отвела глаза. Лёша экран не прятал. Это было что-то новое, и Ирина пока не знала, как к этому относиться.
Двадцатого января они выехали в шесть утра. Сначала электричка до Твери, почти три часа, Лёша проспал их, привалившись к окну. Потом такси по заснеженной дороге, мимо закрытых на зиму кафе и заправок. «Ольховка» оказалась двумя длинными светлыми корпусами среди сосен. В холле пахло хлоркой и почему-то апельсинами. Девушка на ресепшене, та самая, с которой Ирина говорила по телефону, узнала её фамилию и ничего не сказала, только слегка улыбнулась.
Лёшу увёл инструктор, широкоплечий парень в синем костюме. Ирина подписывала бумаги: согласие на процедуры, правила проживания, график посещений. Когда она подняла голову, Лёша стоял в конце коридора, у стены с поручнями, и махал ей: иди уже.
— Опоздаешь на электричку, — крикнул он через весь коридор.
На стоянке у корпуса было машин пять, и чёрной среди них не оказалось. Ирина поймала себя на том, что проверила, и разозлилась.
Обратная электричка задерживалась на двадцать минут. Ирина стояла на платформе, притоптывая, чтобы не замёрзли ноги, когда пришло сообщение от Лёши: «Меня уже поставили на какую-то дорожку с ремнями. Кормят лучше, чем ты». Она ответила: «Вот и ешь там». Подумала и дописала: «Позвони вечером».
Потом открыла приложение банка. Накануне пришла зарплата. Ирина нашла в истории переводов Ковалёва А. В. и ввела сумму: десять тысяч.
В поле для комментария она ничего писать не стала.
