На маленьком рыночном пятачке, где запах специй смешивался с ароматом табака, сидела она — вечная цыганка с пронзительным взглядом, словно часть старого асфальта. Каждое утро она вытаскивала свой потёртый стул, звала прохожих, обещая открыть тайны судьбы. Две девушки, Оксана и Наталья, спешили мимо, но авантюрная искра остановила их возле пёстрой юбки.
Гадалка взяла ладонь Оксаны, предупредила о скором замужестве, которое принесёт одни слёзы. Затем настала очередь Натальи — и женщина отшатнулась, схватившись за сердце. Её слова прозвучали как приговор: красная машина, беда, ноги оторвутся от земли. Девушка вырвала руку и убежала, а вслед ей летели предупреждения о том, что мир полон открытий, но эта машина — конец.
Годы стёрли страх, юность взяла своё: первая любовь, экзамены, дискотеки. Вечер в пригороде, громкая музыка стихла, компания не хотела расходиться. Старые «Жигули» тронулись в ночь, салон пах бензином и перегаром. Вдруг всплыло забытое: машина была красной, недавно перекрашенной, рывок, удар, темнота.
Полгода в больницах, кома, вердикт врачей — спинной мозг не восстановить. Инвалидная коляска стала тюрьмой, жизнь — тихим наблюдением за миром. Оксана вышла замуж, родила сына, но её слова оживили воспоминания: гадалка всё ещё там, на рынке, совсем не изменилась.
Наталья уговорила отца отвезти её на то самое место. Рынок изменился, но цыганка нашлась в тени акации.
— Эй, красавица, вернись! — крикнул хриплый голос.
Девушка подъехала ближе, протянула деньги.
Гадалка взяла её за руку — и от увиденного внутри всё похолодело…
Цыганка смотрела не на ладонь. Она смотрела Наталье в лицо, долго, прищурившись, и губы у неё медленно поджимались. Так смотрят на соседку, которую не видели много лет и узнали не сразу. Прошло семь лет, каждый день через неё проходили тысячи чужих рук и вся базарная толпа, а она помнила.
— Красная, — тихо сказала цыганка. — Я ж тебе вслед кричала.
— Кричали, — ответила Наталья. Голос прозвучал ровно, и это удивило её саму.
Отец стоял за спинкой коляски с пакетом помидоров. Их купили по дороге, чтобы был повод идти на рынок. Он переступил с ноги на ногу, пакет зашуршал.
— Женщина, вы давайте по делу, — сказал он. — Мы не вспоминать приехали.
Цыганка на него даже не взглянула. Пальцы у неё были сухие и холодные, хотя стояла жара, и большим пальцем она водила по Натальиной ладони, будто стирала с неё пыль.
— Зачем села? — спросила она.
Наталья могла бы рассказать, как всё было. Что шёл третий час ночи и последний автобус давно ушёл. Что Серёга сказал: «Да я трезвый, две банки всего». Что машину он перекрасил весной, в темноте цвета было не разобрать, а вспомнила она, когда дверь уже хлопнула. Вместо этого она пожала плечами.
— Встанешь, — вдруг сказала цыганка.
Пакет за спиной перестал шуршать.
— Не сама встанешь. Поставят тебя. Люди чужие поставят. — Тут цыганка наконец подняла глаза на отца. — А тебе дорого станет. Ох, дорого.
Руку она отпустила. Наталья дала ей пятьсот рублей, как договаривались заранее. Отец молча вынул из кошелька ещё тысячу и положил цыганке на колени, на пёструю юбку. Та отказываться не стала.
Домой ехали молча. Отец вёл свой серый «Ларгус», купленный через год после аварии, когда стало понятно, что в такси с коляской не наездишься. Наталья смотрела в окно и злилась. Не на цыганку, та отработала свои деньги как умела. Её злила тысяча. Отец достал её так быстро, будто давно держал наготове.
Ночью на кухне горел свет. Наталья проснулась в два часа попить воды, подкатилась к двери и увидела отца: он сидел в очках перед ноутбуком и что-то выписывал в тетрадь в клеточку, в которую обычно записывал показания счётчиков. Она не стала выезжать и вернулась в комнату. Утром тетрадь лежала на столе рядом с её чашкой, раскрытая.
— Вот, — сказал отец. — Подмосковье. Реабилитационный центр. Экзоскелеты, роботы, всё новое. Три недели. Отзывы почитай.
— Пап.
— Ты почитай сначала.
— Мне в областной всё сказали. Полный разрыв. Ты там со мной сидел.
— Там и про кому говорили, что не выйдешь.
— Не говорили. Говорили, что неизвестно.
— Вот, — он ткнул пальцем в тетрадь, как будто там это было написано. — Неизвестно.
Внизу страницы стояла цифра, обведённая два раза: четыреста двадцать тысяч. Таких денег у них не было. Отец работал сменами электриком на водоканале, Наталья получала пенсию по инвалидности и ещё тысяч двадцать зарабатывала из дома: обрабатывала заказы для интернет-магазина сантехники. Смесители, унитазы, «а когда будет курьер». За пять лет она научилась по одному голосу в трубке определять, вернут ли товар.
— Нет, — сказала она. — Нет, пап. Ради бабки на рынке — нет.
— При чём тут бабка, — отец закрыл тетрадь. — Я давно смотрел.
Наталья знала, что давно он не смотрел.
Прошла неделя. В четверг отец вернулся со смены пешком, от остановки. Наталья увидела его в окно: шёл с пакетом через двор, двор был пустой, и машины у подъезда тоже не было.
— Где «Ларгус»?
— Продал. — Он разувался в прихожей, не глядя на неё. — Восемьсот семьдесят дали, нормально, я думал, меньше будет. Центр оплатил. Двадцать восьмого заезд.
— Ты оплатил?
— Полностью. Там если полностью, скидка пять процентов. — Он наконец выпрямился. — И возврата нет, я спрашивал. Так что даже не начинай.
Она и не начала. Весь вечер она раскладывала таблетки в коробочку по дням недели, хотя разложены они были ещё в воскресенье: высыпала обратно в пузырьки и раскладывала снова. Отец дважды заходил и спрашивал, будет ли она ужинать. В десять она позвонила Оксане.
Оксана приехала в субботу с Тёмкой. Ему было четыре, он сразу залез к Наталье на колени, потому что коляска у неё умела крутиться на месте, а у бабушки такой не было. Глаза у Оксаны были красные, но это давно ничего не значило: красными они были почти всегда. Её Денис то пил, то бросал, то снова «брал паузу», как он это называл. В последний раз он забрал её зарплатную карту «на ремонт машины», и машина с тех пор так и стояла неотремонтированной.
— Может, и правда поможет, — сказала Оксана и помешала чай, в который забыла положить сахар. — Она ж и про меня угадала. Слёзы, всё такое.
— Про тебя угадать нетрудно. Ты в девятнадцать за первого, кто позвал...
Наталья осеклась, но договаривать и не требовалось. Оксана долго смотрела в чашку.
— Денис отвезти может, — сказала она наконец. — Вам же как-то добираться. С коляской в поезд — это ж целая история.
Денис отвёз. За бензин и «амортизацию» взял восемь тысяч, и отец отдал их без единого слова, отсчитав купюры у открытого багажника. Всю дорогу Денис рассказывал про курс доллара и про то, как на его работе всё неправильно устроено. У въезда в центр помог выгрузить коляску, пожал отцу руку и уехал, не дождавшись, пока они войдут.
Центр был новый, светлый, пах пластиком и антисептиком. Двери разъезжались сами, пороги отсутствовали вообще, и Наталья поймала себя на том, что всё время ждёт кочки, которой здесь нет. Отец снял комнату в посёлке в двух километрах и ходил пешком туда и обратно дважды в день.
Инструктора звали Марина. Ей было лет сорок, рукава она закатывала выше локтей, говорила коротко и не улыбалась без причины. Первые четыре дня она почти не подпускала Наталью к аппаратам. Растяжка, упражнения на руки, пересаживания: с коляски на кушетку, с кушетки обратно, с коляски на унитаз, на стул, на пол и с пола.
— Я это умею, — сказала Наталья на второй день.
— Вы это делаете, — ответила Марина. — Уметь — это когда без меня и без папы. Давайте ещё раз, и руку не туда.
Экзоскелет надели на пятый день. Вдвоём с помощником Марина пристёгивала ремни на голенях, бёдрах и поясе, проверяла каждый по два раза. Потом что-то зажужжало, и Наталью медленно, словно в лифте, подняло вверх.
Первым делом она увидела не зеркало и не отца, а пыль на верхней кромке зеркальной рамы. Семь лет она не видела ничего выше полутора метров. Она и забыла, что сама была метр семьдесят два и что сверху на шкафах всегда лежит пыль.
Отец снимал на телефон. Руки у него дрожали, и потом, когда Наталья смотрела это видео, вместо неё там в основном прыгал потолок. Вечером он разослал запись всем: тётке в Саратов, бывшим сослуживцам, соседке по площадке. Подпись была одна: «Встала!»
Наталья прочитала её и выключила телефон.
На второй неделе, когда отца не было рядом, Марина сказала ей в раздевалке, помогая стянуть мокрую от пота футболку:
— Ваш папа спрашивал про второй курс. И про третий. Я ему объясняю, а он не слышит. Может, от меня не хочет.
— Что объясняете?
— То, что вы и так знаете. При вашей травме экзоскелет — это сосуды, кости, давление, голова. Это важно, я не спорю. Но ходить вы не будете. Ни после второго курса, ни после десятого.
— Я знаю.
— Тогда скажите ему сами. — Марина бросила футболку в пакет. — А то он у меня уже про Китай спрашивал.
Лена появилась в конце второй недели. Ей был тридцать один год, в коляске она сидела с двадцати, после неудачного прыжка в воду на даче. Из Твери она приехала сама, одна, на старом синем «Хёндае». Наталья видела в окно, как она подъехала к центру. Лена открыла дверь, вытянула с заднего сиденья раму коляски, поставила колёса, пересела одним движением, а потом, перегнувшись, забрала из машины рюкзак и захлопнула дверь. Всё вместе заняло меньше минуты.
Вечером в столовой Наталья села рядом с ней.
— Как вы рулите?
— Руками, — засмеялась Лена. — Там рычаг, газ и тормоз. Ставится в любую машину с автоматом. Медкомиссия, отметка в правах, автошкола с такой машиной. Полгода нервов, особенно с комиссией. А дальше как у всех.
— Я машин боюсь, — сказала Наталья. Сказала и сама удивилась: вслух она этого не произносила ни разу.
Лена кивнула, будто услышала что-то обычное.
— А я лифтов. Живу на девятом. Каждый раз еду и молюсь.
— И зачем тогда на девятом?
— Так квартира моя.
На следующий день Наталья попросила Марину позаниматься на тренажёре для пересадки в автомобиль: в углу зала стоял обрезанный кузов с одной дверью и сиденьем. Марина подняла бровь, но ничего не сказала. У Натальи ушло двадцать минут и три попытки, пока она села и сама втянула ноги в салон. Выйдя, она поняла, что у неё трясутся руки. Трясучку она переждала и попросила четвёртую попытку.
Обратно ехали поездом. Отец заранее заказал помощь маломобильным пассажирам. На вокзале их встретили двое в жилетах и с подъёмником, и отец всю посадку порывался им помогать, пока один не попросил его просто отойти. В купе их было трое: третьим ехал мужчина с кроссвордом, который почти сразу перестал его разгадывать.
— В январе поедем ещё раз, — сказал отец, когда поезд тронулся. — Марина сказала, в январе места есть. Двухнедельный можно, он дешевле. Кредит я узнавал, мне дадут, стаж хороший.
— Нет.
— Что нет?
— Не поеду в январе. И кредит брать не надо.
Отец вздохнул, как будто этого и ждал.
— Наташ. Ты же видела. Ты же стояла.
— Стояла. Ты видел. Ты всем разослал.
— И что?
— А то, что она сбылась, пап. Твоя цыганка. Встала. Люди чужие поставили. Тебе дорого стало. Всё, как сказано. — Она помолчала. — Про то, что пойду, она не говорила.
Мужчина с кроссвордом отвернулся к окну.
— Ты сдалась, — сказал отец тихо. — Вот что. Тебе двадцать пять лет, а ты сдалась.
— Я хочу права получить.
Он смотрел на неё так, будто она заговорила по-китайски.
— Какие права?
— Водительские. С ручным управлением. Как у Лены. Ты её видел.
— Ты — в машину? — отец понизил голос, но вышло хуже, чем если бы кричал. — Ты за руль? После всего?
— В машину я и так сажусь. Ты меня возишь. Возил.
— Это другое.
— Почему?
Отвечать он не стал. Вышел в коридор и простоял там у окна почти до Рязани.
Дома всё пошло как раньше, только каждый делал вид, что разговора в поезде не было. Отец вернулся на смены. На его карте лежало четыреста с чем-то тысяч, остаток от «Ларгуса», и о них не говорили. Наталья знала, что просить эти деньги не может: это была его машина, и продал он её не для неё, а для той, которая встанет.
Поэтому она занялась тем, что зависело от неё. Нашла в области единственную автошколу, где была учебная машина с ручным управлением, и записалась, заплатив сорок шесть тысяч из своих накоплений. Три недели ушло на медкомиссию: невролог отправлял к ортопеду, ортопед обратно к неврологу, в регистратуре дважды теряли направление. В автошколу она ездила на социальном такси, которое заказывалось за сутки и приезжало с опозданием на сорок минут, а однажды не приехало совсем.
Отец ни разу не спросил, как дела в автошколе. Он просто приходил со смены, ужинал и садился за ноутбук. Как-то раз, проезжая мимо, Наталья увидела открытую вкладку с иероглифами и фотографией белого здания и поехала дальше.
Первые уроки получались ужасно. Инструктор, пожилой Анатолий Иванович, добродушный и лысый, на третьем занятии сказал: «Дочка, ну не держи ты рычаг, как будто он тебя укусит». Руки у неё были сильные, после пяти лет в коляске слабыми они быть не могли, но на каждом перекрёстке она сжимала рычаг до боли в пальцах. Однажды на светофоре сзади посигналили, и она минуту не могла тронуться: сидела и смотрела на свои руки. Анатолий Иванович ждал молча, потом сказал: «Ну, поехали» — и она поехала.
Однажды вечером Оксана позвонила со свежими новостями: Денис продал её золотые серёжки, мамин подарок на свадьбу, и объяснил, что «всё равно не носишь».
— Может, мне к ней сходить, — сказала Оксана. — К цыганке. Пусть скажет, уходить или нет.
— Она скажет — уходи, а ты не уйдёшь.
— Ну а вдруг скажет — не уходи?
— Тогда останешься. Ты и так останешься.
Оксана бросила трубку. Через час прислала сообщение: «Извини». Наталья написала: «И ты». Больше ни одна из них ничего не добавила.
Экзамен Наталья сдала в марте, со второго раза. В первый раз она заглохла на эстакаде, хотя в автомате заглохнуть почти невозможно: инспектор так и сказал, что за двадцать лет такое видит впервые. Во второй раз всё прошло гладко, и после площадки она долго сидела в учебной машине, потому что пересаживаться обратно в коляску при инспекторе не хотелось.
Отцу она сказала за ужином, положив на стол пластиковую карточку. Он повертел её в руках, прочитал отметку про ручное управление и отдал обратно.
— Поздравляю.
— Спасибо.
— И на чём ездить будешь?
— Кредит возьму. Мне дадут, у меня справка о доходах есть. Что-нибудь старенькое, с автоматом. Тысяч за четыреста.
Отец доел котлету. Встал, помыл тарелку, вытер её полотенцем и убрал в шкаф.
— Сама не покупай, — сказал он, не оборачиваясь. — Обуют. Скажешь, когда найдёшь.
Нашла она через две недели: белая «Киа» девятого года, одна хозяйка, пробег сто сорок, за четыреста двадцать. Смотреть поехали вместе. Отец полчаса пролежал под машиной на расстеленной картонке, вылез в ржавчине по локоть и сказал хозяйке, что за четыреста двадцать она может продавать её кому-нибудь другому: пороги гнилые и коробка пинается. Хозяйка обиделась. Наталья тоже, но промолчала.
Вторую машину отец нашёл сам, через бывшего сослуживца. Серебристый «Солярис», двенадцатый год, за триста восемьдесят. Под ней он пролежал уже сорок минут и потом сказал только: «Эту можно». Наталья подписала договор, и в тот же вечер ей на карту пришло двести тысяч. Сообщения к переводу не было.
Она позвонила ему, хотя он сидел в соседней комнате.
— Пап, это что?
— На ручное управление и на страховку. И кредит поменьше возьмёшь.
— Это же твои. За «Ларгус».
— Ну, мои, — сказал он. — Остальное лежит. Пусть лежит.
Что значит «пусть лежит», она не спросила. Вкладка с белым зданием по-прежнему была открыта. Видела она её и через месяц, и через два.
Рычаг поставили в сервисе в соседнем городе, куда Наталья впервые поехала сама. Отец сидел рядом, на пассажирском, всю дорогу держался за ручку над дверью и дважды сказал: «Ты не гони». Она ехала шестьдесят.
В мае Оксана позвонила в восемь утра. Шёпотом, торопливо: Денис на работе, вещи собраны, Тёмка одет, но такси не едет: то ли в приложении не прошла карта, то ли карты уже нет.
— Сорок минут, — сказала Наталья.
Добралась она за тридцать пять. Оксана стояла у подъезда с двумя сумками и пакетом игрушек, Тёмка сидел на чемодане. Наталья не выходила из машины: пересадка туда и обратно заняла бы больше времени, чем погрузка. Вещи Оксана закидывала в багажник сама и один пакет уронила, по асфальту раскатились машинки. Тёмка полез их собирать, и Оксана закричала на него так, что у соседнего подъезда обернулась женщина с собакой.
Выехали. Оксана сидела сзади с сыном и всё время оглядывалась на заднее стекло.
— К маме, — сказала она. — На Садовую. Только... Наташ. Давай на рынок заедем. На пять минут. Он по дороге.
Наталья посмотрела на неё в зеркало.
— Пусть скажет, правильно я или нет, — Оксана вытерла лицо рукавом. — Я же не знаю. Я вообще ничего не знаю. Тёмке отец нужен, он же не бьёт, он просто...
На перекрёстке загорелся жёлтый. Рынок был направо, за двумя светофорами, и там, в тени акации, наверняка уже стоял потёртый стул.
— Сама скажешь, — ответила Наталья и включила левый поворотник.
