Пенсионер на старенькой машине не пропустил наглого чиновника с мигалкой. А когда слуга народа вышел разбираться, тут же отшатнулся….Чёрный седан с мигалкой вылетел на обочину так, будто вся утренняя пробка была для него не дорогой, а досадной помехой. Сирена резала воздух, водители жались к своим полосам, а на заднем сиденье Олег Петрович зло косился на часы и всё сильнее давил голосом на водителя.
— Быстрее, Роман. Обходи их. Не видишь, я опаздываю?
Роман молчал и крепче сжимал руль. Возражать начальнику он не решался: дома ждала Марина, впереди — рождение ребёнка, а потерять работу сейчас значило поставить семью на край. Он видел, что скорость опасная, понимал, что обочина не для таких манёвров, но снова нажал на газ.
Впереди, в клубах поднятой пыли, вдруг появилась старенькая белая малолитражка. Она стояла неловко, почти поперёк узкого прохода, будто водитель пытался выехать, но машина подвела в самый неподходящий момент. За рулём сидел Павел Григорьевич — пожилой мужчина, который с утра вёз рассаду на участок и уже тысячу раз пожалел, что вообще выехал.
Он видел в зеркале, как на него несётся чёрный автомобиль с мигалкой, и только сильнее вцеплялся в руль. Машина заглохла, дёрнулась, но сдвинуться почти не смогла. Павел Григорьевич успел лишь прижаться к тротуару, оставив крошечную щель.
Роман ударил по тормозу, но сзади раздался бешеный крик:
— Жми! Проскочишь!
Седан рванул вперёд. Металл взвизгнул, бампер ударил по боку старой машины, по дороге брызнули искры. Малолитражку тряхнуло, а Павел Григорьевич зажмурился и закрыл голову руками.
Задняя дверь чёрного седана распахнулась. Олег Петрович выскочил наружу с перекошенным лицом, подлетел к старой машине и рванул водительскую дверцу.
— Ты хоть понимаешь, с кем связался? — заорал он, хватая пенсионера за одежду.
Павел Григорьевич пошатнулся, но не закричал. Он только побледнел, опустил взгляд и незаметно сунул руку в карман куртки.
Чиновник наклонился ближе, снова дёрнул старика на себя — и тут же отшатнулся…
Павел Григорьевич не сопротивлялся. Он вытащил из кармана не удостоверение и не телефон, а мятый пузырёк с нитроглицерином, и пузырёк выскользнул у него из пальцев. Таблетки рассыпались по асфальту, мелкие, как крупа. Старик как-то боком повёл плечом, попытался вдохнуть и стал оседать прямо в руках Олега Петровича, тяжело и неудобно, цепляясь за рукав его пиджака.
— Э… ты чего? — Олег Петрович разжал пальцы и отступил на шаг. — Не надо тут. Слышишь? Не надо мне вот этого.
Роман уже бежал от седана. Он подхватил Павла Григорьевича под мышки, опустил его на землю у колеса, подложил под голову свою куртку. Лицо у старика было серое, губы синеватые, на лбу выступила испарина. Роман сунул руку в карман, достал телефон, набрал «103» и заговорил — адрес, возраст примерно семьдесят, мужчина, боль в груди, ДТП.
— Какое ДТП? — сказал Олег Петрович. — Какое ДТП, Рома? Ты зацепил зеркало. Скажи им — человеку плохо стало, и всё.
Роман не ответил. Он искал таблетку почище, нашёл одну у самого бордюра, обтёр о штанину.
— Под язык, — сказал он. — Павел… как вас? Под язык положите.
Старик разлепил веки, кивнул. Вокруг уже собирались люди из машин — сначала двое, потом человек пять. Кто-то снимал на телефон, кто-то советовал расстегнуть воротник. Олег Петрович стоял в стороне, поглядывая то на часы, то на подходящих. Он вдруг заметил, что стоит на виду, у чёрной машины с включённым маячком, посреди чужих телефонов.
— Роман, — сказал он негромко. — Комиссия в десять. Там расселение, двести человек в списках. Я не могу пропустить.
— Я никуда не поеду, Олег Петрович.
— Что значит — не поедешь?
— То и значит. Я за рулём был. Я останусь.
Олег Петрович постоял ещё секунд десять, потом отошёл к обочине и поднял руку. Через минуту рядом притормозила зелёная «Шкода» с шашечками. Он сел, хлопнул дверью, и машина ушла в поток. Роман смотрел ей вслед, пока такси не скрылось за поворотом, и только тогда заметил, что до сих пор держит в кулаке чужой пузырёк.
Скорая приехала через двенадцать минут. Молодая врач с усталым лицом присела рядом, сделала кардиограмму прямо на асфальте, коротко сказала фельдшеру что-то про подъём сегмента и велела нести носилки. Павел Григорьевич пытался что-то объяснить про рассаду в багажнике, что перцы пропадут, если их не полить, и врач сказала: «Потом, дедушка, потом».
Гаишники приехали позже скорой. Инспектор обошёл обе машины, присел у правого борта «Матиза», где вмятина шла от двери до заднего крыла, посмотрел на чёрный седан, на след на обочине, потом на маячок.
— Твоя? — спросил он про седан.
— Служебная. Администрация района.
— По обочине шёл?
— Шёл.
— Мигалка эта у вас на каком основании?
Роман помолчал.
— Я не знаю. Она была, когда я пришёл работать. Я второй год езжу.
Инспектор поскрёб подбородок.
— Ну ты, брат, попал. За обочину полторы тысячи. А за это, — он постучал ногтем по синему колпаку, — суд и лишение. От года до полутора.
— За мигалку — лишение?
— За управление с незаконно установленными устройствами. И сирену ты включал, свидетели есть. Устройство изымем.
Роман сел на бордюр. У него это выглядело так, будто он просто устал стоять.
Дальше был день, который потом не вспоминался целиком, а только кусками: гараж, куда пригнали седан; Виктор Семёнович, начальник гаража, который снял с крыши маячок ещё до приезда эвакуатора и тут же поругался с инспектором; объяснительная, написанная от руки в дежурной части, где Роман три раза переписывал первый абзац, потому что рука дрожала и буквы выходили чужие. В итоге он написал просто: двигался по правой обочине, допустил столкновение со стоящим автомобилем, пострадавшему вызвал скорую. Про то, кто сидел сзади и что кричал, его никто не спрашивал.
Домой он приехал в девятом часу. Марина сидела на кухне с ноутбуком, выбирала коляску — у неё была открыта таблица, куда она вносила цены с трёх сайтов. Тридцать третья неделя, живот уже не помещался за столом, и она сидела боком.
— Ты обедал? — спросила она.
— Нет.
Она посмотрела внимательнее.
— Что?
Роман рассказал. Не всё сразу — сначала про столкновение, потом про старика, потом про мигалку и слово «лишение». Марина слушала и почему-то поправляла скатерть, разглаживала складку у края, снова и снова.
— Год без прав, — сказала она наконец. — Ром, а на что мы будем жить? Квартира двадцать восемь. Ты семьдесят приносишь.
— Знаю.
— Ты же не сам туда полез. Он же тебе орал.
— Орал.
— Так скажи.
— Кому? — Роман открыл холодильник, постоял, закрыл. — Марин, за рулём был я. Хоть архангел мне в ухо кричи — рулил я.
Она заплакала — коротко, зло, вытерла лицо ладонью и сказала, что от беременности дурацкая чувствительность и чтобы он не обращал внимания. Потом разогрела ему гречку с котлетой и сидела напротив, пока он ел.
Через два дня Романа вызвали в администрацию, в кабинет к юристу. Юриста звали Инна Аркадьевна, ей было лет сорок пять, и она говорила спокойно, как человек, который эту процедуру проделывал не раз.
— Роман Игоревич, ситуация неприятная, но решаемая. По суду мы вас поведём сами, с адвокатом. Есть практика, когда прекращают за малозначительностью, особенно если водитель не является лицом, установившим устройство.
— То есть отобьёте?
— Шансы хорошие. Теперь по проверке. В прокуратуру ушло обращение по поводу использования спецсигнала. И в интернете разошлась запись с регистратора, там видно обочину и маячок. Будет служебная проверка. От вас нужны письменные объяснения.
Она положила перед ним два листа, напечатанных заранее.
Роман читал медленно. В объяснении было написано, что он, водитель Смирнов Р. И., в сложившейся дорожной обстановке самостоятельно принял решение двигаться по обочине, желая сократить время в пути; что проблесковый маячок был включён им по собственной инициативе; что находившийся в салоне заместитель главы администрации Олег Петрович Ветров данное решение не одобрял и требовал вернуться в общий поток.
— Это не так, — сказал Роман.
— Это ваша позиция, — сказала Инна Аркадьевна. — Она, между прочим, вам же и выгодна. Если вы действовали по указанию, вы всё равно отвечаете как водитель. А если сами — по крайней мере выглядит честнее. Никто не любит, когда сваливают на начальство.
— Я не сваливаю. Я просто говорю, как было.
— Роман Игоревич. — Она сняла очки. — Вам через месяц рожать. Ветров распорядился оформить материальную помощь, сто пятьдесят тысяч. Плюс вы остаётесь в штате, переводим в хозяйственный гараж, там «Газель», развозка, зарплата чуть меньше, но стабильно. Я не шантажирую вас, я вам объясняю, что есть на столе.
— А если я напишу по-своему?
— Тогда будет два разных объяснения, и проверке придётся выбирать. — Она пожала плечами. — Обычно выбирают не в пользу водителя.
Роман сказал, что подумает. Листы она ему не отдала.
В тот же вечер он поехал в кардиологию. Павел Григорьевич лежал в четырёхместной палате у окна, ему поставили стент, и он был уже розовее, только очень тихий. Рядом сидела женщина лет сорока пяти, в рабочей блузке с бейджем — «Елена», аптека. Дочь.
— Вы кто? — спросила она сразу.
— Я водитель. Тот самый.
Елена встала. Роман ждал, что она сейчас закричит, и приготовился стоять и слушать. Но она только сказала:
— Вы хоть понимаете, что ему семьдесят один?
— Понимаю.
— Он три года собирался эти перцы посадить. Три года. — Она вдруг села обратно и заговорила совсем другим тоном, устало: — Машина всмятку с правой стороны. Мне в сервисе сказали, ремонт дороже, чем она стоит. Она пятнадцатого года, «Матиз», мы её брали за сто двадцать.
— Я выплачу, — сказал Роман. — Не сразу, но выплачу.
С кровати подал голос Павел Григорьевич:
— Лен. Не надо с ним так.
Он повернул голову, посмотрел на Романа.
— Ты меня на землю клал?
— Я.
— Спасибо. — Он помолчал, потом добавил: — Ты не кричал. Кричал тот, второй. Он мне куртку порвал у ворота.
— Порвал, — подтвердил Роман.
— Он кто вообще?
— Заместитель главы. По строительству.
Старик усмехнулся уголком рта.
— Понятно. Я думал, генерал какой.
Через день в больницу приехал сам Олег Петрович. Без машины — на такси, в другом пиджаке. Он принёс пакет с яблоками и минералкой, поставил его на тумбочку и долго не знал, куда деть руки.
— Павел Григорьевич, я приношу извинения, — сказал он. — Резко себя повёл. Не спал двое суток перед комиссией, там у меня дом расселяют, барак на Полевой, люди с восемьдесят девятого года ждут. Не оправдываюсь. Просто чтобы вы понимали.
Старик слушал молча.
— Я хочу закрыть вопрос по-человечески, — продолжил Олег Петрович. — Двести пятьдесят тысяч. Машина ваша столько не стоит, я узнавал. Остальное — на восстановление, на лекарства, на что хотите. Единственная просьба: не надо заявлений и жалоб. Я понимаю, что вам это ничего не даст, а мне испортит жизнь основательно.
Елена стояла у двери, сложив руки.
— То есть вы покупаете тишину, — сказала она.
— Я предлагаю деньги за разбитую машину и за испорченное здоровье, — ровно ответил Олег Петрович. — Называйте как хотите. Через суд вы получите меньше и года через полтора. И не с меня, а с учреждения, потому что за рулём был водитель. Я вам это говорю прямо, чтобы вы не строили иллюзий.
Он положил на тумбочку визитку и ушёл.
Вечером в палате был скандал, тихий, потому что кругом лежали люди. Елена говорила, что отец всю жизнь всё спускал: и на заводе спускал, когда его обошли с квартирой, и с соседом спускал, который залил им кухню. Павел Григорьевич отвечал, что ему семьдесят один, что после стента ему сказали полгода никаких нервов, что судиться он не будет, а машина нужна сейчас, весной, а не через полтора года.
— Я возьму эти деньги, — сказал он. — И куплю «Логан» какой-нибудь, старый. Мне до участка двадцать километров.
— Тебе врач вообще за руль разрешит?
— Разберёмся.
— Пап, он тебя за грудки тряс.
— Тряс. — Старик поправил одеяло. — И что? Я его посажу, что ли? Не посажу. Я его даже с работы не сниму. А двести пятьдесят — это двести пятьдесят.
Елена вышла в коридор и там сказала Роману, который как раз пришёл с пачкой творога:
— Он согласится. А я всё равно напишу в прокуратуру. Не за деньги. За мигалку эту. Пусть хоть объяснятся, откуда она у зама по строительству.
— Пишите, — сказал Роман.
— Вам же хуже будет.
— Мне уже.
Расписку Павел Григорьевич написал через неделю, дома. Деньги привезла Инна Аркадьевна, часть переводом, часть наличными, и отдельно заставила подписать соглашение о возмещении ущерба от учреждения. Старик расписался, аккуратно, как в ведомости, и убрал конверт в шкаф, под стопку постельного белья.
А Роман тянул со своими двумя листами четыре дня.
Дома об этом почти не говорили. Марина ходила на курсы для беременных, собирала сумку в роддом, дважды перекладывала в ней вещи. Роман вечерами чинил кран в ванной, который тёк с зимы, и починил наконец — поменял картридж, посмотрел на смеситель, и тот не капал. Потом он сел на край ванны и просидел там минут двадцать.
На пятый вечер Марина сама начала.
— Ты подписал?
— Нет.
— И не подпишешь.
— Нет.
Она кивнула, как будто ждала этого, и всё равно разозлилась.
— Знаешь, что самое смешное? Я бы подписала. Вот честно тебе говорю — я бы подписала и спала спокойно. Потому что там про обочину, а обочина и правда твоя. Ты на неё выехал. Не он.
— Я на неё выехал, потому что он орал.
— Ром, ты взрослый мужик. Тебе тридцать четыре. Ты мог сказать «нет» ещё в марте, когда он тебя первый раз погнал через двойную сплошную. И в феврале мог. Ты не сказал.
Это было правдой, и сказано было в точку. Роман встал, налил себе воды и выпил стоя, у раковины.
— Не сказал, — согласился он. — Поэтому сейчас скажу.
— Ценой чего?
— Не знаю пока.
Марина ушла в комнату и включила телевизор погромче. Ночью она пришла к нему, легла рядом, положила его ладонь себе на живот, где ходило что-то твёрдое, круглое, вроде пятки, и сказала в темноту:
— Просто пообещай, что ты не будешь потом гордиться этим. Терпеть не могу, когда гордятся.
— Не буду.
Объяснение он написал от руки, на двух листах, у себя на кухне, в субботу. Написал, как было: что двигался по обочине по прямому указанию пассажира, заместителя главы администрации Ветрова О. П.; что проблесковый маячок был установлен на автомобиле до его трудоустройства и включался по указанию того же лица; что после столкновения указание уехать он не выполнил и остался на месте до приезда скорой. Перечитал, нашёл две помарки, переписывать не стал. В понедельник отнёс в отдел кадров и потребовал зарегистрировать входящим.
Инна Аркадьевна вызвала его через час.
— Вы серьёзно?
— Серьёзно.
— Роман Игоревич, вы понимаете, что теперь проверка будет вынуждена всё это отразить? И что я вас в суде защищать буду ровно так же, но настроение у всех будет другое?
— Понимаю.
Она посмотрела на него как на человека, который сам себе прострелил ногу и ждёт похвалы.
— Хорошо. Ваше право.
Олег Петрович вызвал его на следующий день. Кабинет был небольшой, заваленный папками, на подоконнике стояла засохшая фиалка. Он не кричал. Он вообще говорил тихо, и от этого было хуже.
— Я тебе даже не сказать что. Обидно, Рома. Я тебя два года возил с собой, я тебе на квартиру помогал, когда ты залог собирал, помнишь? Двадцать тысяч, без расписки.
— Помню. Я отдал.
— Отдал. — Олег Петрович покивал. — Ну хоть отдал. Ты понимаешь, что ты мне сейчас в дисциплинарку прописал использование сигнала? Это представление прокурора, это на главу пойдёт, это перед выборами.
— Я написал, как было.
— Как было! — он всё-таки повысил голос, но тут же сбавил. — Как было — я ехал на комиссию, где решали деньги на расселение барака. Я не в баню опаздывал, Рома. Я не девок катал. Я за людей воевал, которые в бараке живут с общим сортиром.
— А дед этот в кого? — спросил Роман.
Олег Петрович не ответил. Он перебрал бумаги на столе, отодвинул их.
— Иди работай. Пока работай.
Проверка закончилась в конце апреля. Маячок с седана сняли ещё в первый день, потом сняли и с двух других машин администрации. Олегу Петровичу объявили выговор, машину за ним оставили, только теперь простую, без всего, и водителя дали из хозчасти — пожилого, медленного Николая Ивановича, который никогда не ездил по обочине и не умел торопиться. В газете об этом написали шесть строк.
Романа уволили в мае, по соглашению сторон, с выплатой двух окладов. Формулировку придумала Инна Аркадьевна, и в этом было что-то издевательское: деньги ему всё-таки дали, только не за подпись, а за то, чтобы ушёл без разговоров.
Суд по маячку состоялся в июне. Адвоката от администрации не было — Роман нанял своего, за пятнадцать тысяч, и адвокат честно сказал, что перспективы средние. На заседании судья спросила, знал ли он, что устройство установлено незаконно. Роман сказал, что догадывался. Судья кивнула и лишила его права управления на год.
Домой он ехал на автобусе, потом шёл пешком две остановки, потому что автобус ушёл не туда, и всю дорогу считал в уме: две зарплаты, тридцать тысяч отложенных, коляска уже куплена.
Дочь родилась в конце мая, за две недели до суда, — Аня, три двести. Марина к суду отнеслась спокойнее, чем он ожидал. Она сказала только:
— Ну год так год. Мы же не умрём.
Работу он нашёл не сразу. Сначала сунулся в такси — там смеялись. Потом в автосервис на Заводской, куда его взяли помощником: шиномонтаж, масло, мелочёвка, тридцать пять тысяч, шесть дней в неделю. Руки у него были правильные, и через месяц ему подняли до сорока пяти и пустили на подъёмник. Марина вышла подрабатывать из дома — она была бухгалтер и вела теперь три маленькие фирмы, сидя ночами с ноутбуком, пока Аня спала.
В августе Олег Петрович позвонил сам.
— Роман, здравствуй. Как ты?
— Нормально.
— Слушай. Тут шум улёгся. Я могу тебя обратно взять, в хозяйственный. Права через… когда у тебя?
— В июне следующего.
— Ну вот. К июню место придержу. Оклад нормальный, стаж непрерывный не получится, но это мелочь.
Роман стоял в боксе, вытирая руки ветошью, и смотрел, как напарник загоняет на подъёмник «Солярис».
— Спасибо, Олег Петрович. Я не пойду.
— Из принципа, что ли?
— Нет. Мне тут ближе. Пятнадцать минут пешком. И в восемь я уже дома.
Олег Петрович помолчал.
— Ладно. Если что — звони.
— Хорошо.
Он положил трубку и не почувствовал ничего особенного. Разве что вспомнил, как в марте боялся этого человека до сухости во рту, и удивился, что теперь не боится.
В сентябре позвонил Павел Григорьевич. Он купил-таки машину — не «Логан», а старенькую «Калину», но врач сказал ему после второго обследования, что за руль пока лучше не садиться, и машина стояла во дворе под чехлом, а ключи лежали у Елены.
— Рома, ты как? — спросил старик. — Я чего звоню. У меня на участке яблоки некуда девать, а вывезти не на чем. Лена работает до восьми.
— У меня прав нет, Павел Григорьевич.
— Да я знаю, знаю, Лена рассказала. Я к тому, что электричка в двенадцать десять. Я с тележкой. Одному мне два мешка не поднять.
Роман посмотрел на график смен, висевший на холодильнике.
— В воскресенье могу.
— Вот и хорошо.
В воскресенье они встретились на платформе. Старик был в той же куртке, зашитой у ворота крупными стежками, с алюминиевой тележкой и двумя пустыми мешками. В электричке он сел у окна, положил руки на колени и почти сразу задремал, а Роман смотрел на садовые домики за стеклом и думал, что надо будет в понедельник заказать колодки на «Форд», который стоит в третьем боксе, и что Аня, кажется, начала переворачиваться.
Яблок оказалось больше, чем на два мешка. Обратно они еле дотащили тележку до платформы, и Павел Григорьевич всю дорогу извинялся, что так вышло, и совал Роману пакет с самыми крупными, а тот отказывался, потому что дома яблоки уже некуда было девать, и в итоге всё равно взял.
