Я бабушка. У меня есть внук. Ему четыре года. Он зовет меня бабой Леной, приносит мне машинки чинить, залезает на колени и пахнет печеньем, улицей и детским шампунем.
От него это слово теплое.
Но когда чужой мужчина в белом халате говорит тебе при медсестре и молодой студентке:
-Бабушка, не стесняйтесь, в вашем возрасте уже все понятно.
Вот тут внутри что-то обрывается.
Потому что ты вдруг понимаешь: для них ты уже не женщина, не пациентка, не человек со своим стыдом, телом, голосом и границами.
Ты просто возраст.
Мне 56 лет. Меня зовут Елена.
Я не считаю себя молодой девочкой. И не пытаюсь ей быть. У меня есть зеркало, паспорт, давление, седина у висков, очки для чтения и колено, которое ноет на погоду так точно, что можно прогнозы не смотреть.
Но и старухой я себя не чувствую.
Я работаю. Не полный день, но работаю. В небольшом офисе веду документы, счета, акты, всякую бумажную жизнь, без которой у молодых всё сразу рассыпается. Хожу сама, езжу в автобусе, покупаю себе одежду, иногда крашу губы, если настроение есть.
В субботу могу встретиться с подругой в кафе. Могу встать утром, надеть нормальную блузку и почувствовать: ничего, еще живая.
У меня взрослая дочь. Ей 32. Внук. Зять. Бывший муж, с которым мы давно развелись, но без войны.
Жизнь обычная.
Не трагедия и не праздник.
Просто в какой-то момент я стала замечать, что мир начал обращаться ко мне иначе.
Сначала это были мелочи.
В автобусе парень лет двадцати уступил место:
-Бабушка, садитесь.
Я тогда даже засмеялась.
-Сынок, я еще не настолько.
Он смутился:
-Ой, извините. Просто хотел как лучше.
И я села. Потому что ехать было далеко, ноги устали, да и что тут такого. Внук же есть. Формально бабушка.
Потом в магазине кассирша:
-Бабуль, пакет нужен?………
Я тогда сказала:
-Нужен. Большой.
И всё. Не стала же я ей объяснять, что мне пятьдесят шесть, что я работаю, что у меня отчёт по контрагентам горит и что я вообще-то помню, как эта сеть магазинов называлась двадцать лет назад.
Такие вещи не объясняют на кассе. За тобой очередь.
Дома я разложила продукты, поставила чайник и поймала себя на том, что стою перед открытым холодильником и держу пачку кефира просто так. Минуты полторы, наверное.
Ладно. Бабуль так бабуль.
К врачу я собиралась долго. С июля.
В июле у меня началась мазня. Немного, буквально пятно на белье. У меня уже два года как всё закончилось, тихо, без драм, я даже обрадовалась тогда — ни прокладок, ни календаря, свобода.
И вдруг опять.
Я посмотрела в интернете. Интернет, как обычно, предложил мне на выбор ерунду и онкологию. Я выбрала ерунду и решила, что это от нервов, от жары, от того, что подняла коробку с документами.
В августе повторилось. В сентябре ещё раз.
В октябре я взяла талон.
Талона к гинекологу в нашей поликлинике ждать три недели. Я ждала. За эти три недели я успела сто раз себя успокоить и сто раз ночью проснуться в четыре утра.
Кабинет двести четырнадцать. Врач — Виктор Анатольевич, лет сорока пяти, крупный, в очках, с усталым лицом человека, у которого сегодня двадцать восемь талонов. Медсестра за компьютером. И девочка у окна, в коротком халатике, с телефоном в кармане. Студентка на цикле.
Я разделась за ширмой. Там висело зеркало, в котором я себя прекрасно видела — и себя, и свои колготки, аккуратно сложенные на стуле.
Он говорил, не глядя на меня. Смотрел в карту.
-Жалобы?
Я начала объяснять. Про июль, про то, что немного, что не каждый месяц.
-Понятно. Садитесь.
Я села. Он делал своё дело, медсестра щёлкала клавишами, студентка стояла у меня за плечом и, кажется, тоже смотрела. Я не знала, куда девать руки, и в итоге положила их на живот, что было глупо и неудобно.
Я, видимо, напряглась. Я всегда напрягаюсь.
И тогда он сказал — громко, бодро, как в детском саду:
-Бабушка, не стесняйтесь, в вашем возрасте уже всё понятно.
Медсестра не подняла головы. Студентка чуть улыбнулась — не зло, а вот этой вежливой улыбкой, которой улыбаются, когда шутит старший.
Внутри у меня как будто выключили звук.
Не обида даже. Обида — это когда ты споришь. А тут я просто перестала быть.
Я оделась за ширмой. Руки почему-то плохо слушались, я долго возилась с застёжкой на юбке. Он в это время диктовал медсестре:
-Направление на УЗИ малого таза, плановое.
-Плановое — это когда? — спросила я.
-Ну, запишетесь в регистратуре. Там очередь, недели три-четыре. Не волнуйтесь, в вашем возрасте это обычное дело.
Я взяла бумажку, сказала спасибо и вышла.
В коридоре сидели женщины. Я прошла мимо регистратуры и не стала записываться.
Домой ехала в автобусе, стояла, хотя было свободное место. Назло, наверное. Колено потом ныло весь вечер.
Дочери я не позвонила.
Мариночке тридцать два, у неё Тимоша, работа, кредит на машину и муж Костя, который мотается по области и дома бывает через день. Ей не нужна ещё и мать с направлением на УЗИ.
Я это очень хорошо умею — не нужна.
У меня на карте лежали шестьдесят две тысячи. Копила с весны, на холодильник. Мой работает уже двенадцатый год, гудит по ночам, как трактор, но морозит.
Я сидела в субботу утром на кухне, смотрела на этот гудящий холодильник и думала: ну и что, ещё год погудит.
В понедельник я записалась в платную клинику на Гагарина. Приём — две тысячи шестьсот, УЗИ — две двести. Пошла в среду, в свой выходной.
Врач — Ирина Львовна, чуть помоложе меня, с короткой стрижкой и холодными руками, за которые она сразу извинилась.
Она спросила, как меня зовут, и всё время называла Еленой Павловной. Вроде бы мелочь.
Потом долго молчала над экраном.
-Елена Павловна, эндометрий одиннадцать миллиметров. В вашей ситуации, после менопаузы, норма до четырёх-пяти. Плюс похоже на полип. Это надо смотреть.
-Смотреть — это как?
-Гистероскопия с раздельным выскабливанием. Под наркозом, недолго, в дневном стационаре. Ткань отправляют на гистологию, через семь-десять дней получаем ответ.
-А что может быть в ответе?
Она посмотрела мне в глаза. Не отвела.
-Чаще всего доброкачественный полип или гиперплазия. Реже — атипия. Ещё реже — рак эндометрия. Именно поэтому мы не гадаем, а смотрим. Тянуть не надо.
Вот и всё. Нормальный человеческий разговор, четыре минуты, без "бабушки".
Я вышла на улицу, села на лавочку у клиники и сидела, пока не замёрзли ноги. Потом встала и пошла в аптеку — у меня заканчивался эутирокс, а раз уж я в этом районе.
Процедуру назначили на двадцать первое. Сорок одна тысяча двести — со стационаром, наркозом и гистологией. Я перевела предоплату в тот же вечер, чтобы не передумать.
Холодильник гудел.
На работе в четверг Павел Андреевич позвал меня к себе. У нас маленькая фирма, окна и двери, шесть человек в офисе, из них бухгалтерия — я на полставки и Юля, которой двадцать шесть.
-Лен, Юля в декрет уходит. В январе. Я хочу тебе полную ставку и плюс двадцать сверху. Ты справишься одна, там у нас не космос.
Я сказала, что подумаю.
Он удивился. Он был уверен, что я обрадуюсь.
Я и обрадовалась. Просто у меня на двадцать первое был наркоз, а он об этом не знал.
В пятницу приехала Марина. Привезла Тимошу — они ко мне заезжают, когда Костя в рейсе, а ей надо в магазин без ребёнка.
Тимоша принёс машинку с отвалившимся колесом. Мы её чинили на кухне, я держала, он приколачивал пластмассовым молотком, и колесо, конечно, отвалилось окончательно.
-Баба Лена, ты её вылечила?
-Я её усыпила, Тимош. Завтра клеем.
Марина стояла в дверях в куртке и говорила по телефону. Потом села, налила себе воды и сказала:
-Мам. У меня с ноября новая позиция. Я старшим менеджером.
-Поздравляю.
-Спасибо. Только там до семи. И Костю теперь вообще по области гоняют, он в среду уехал, вернётся в воскресенье.
Я уже знала, к чему.
-Сад до пяти. Дежурная группа до шести, но там сорок детей в одной комнате и воспитательница на телефоне. Мам, ты же в три освобождаешься.
-В четыре. Пока доеду — полпятого.
-Ну вот. Ты забираешь, приводишь к себе или к нам, я в восемь приезжаю.
-Каждый день?
-Ну не каждый. По пятницам Костя иногда. Мам, ты пойми, я не могу отказаться от этой позиции, я два года её ждала.
Я вытирала со стола. Стол был чистый, но я его вытирала.
-Марин, мне на работе полную ставку предложили.
Она посмотрела на меня так, будто я сказала, что записалась на танцы.
-На твои двадцать три тысячи? Мам, ну какая полная ставка. Ты же там бумажки перекладываешь, тебе Пал Андреич сам говорил, что у него не космос.
Откуда она знала про "не космос", я до сих пор не понимаю. Наверное, я сама когда-то рассказала.
-Тридцать восемь будет, — сказала я. — С прибавкой.
-Мам.
Тимоша уронил молоток и полез под стол.
Я сказала:
-Давай так. Я пока забираю. А в декабре поговорим.
-Ну вот и умница, — сказала Марина, и это "умница" я потом вспоминала недели две.
Про двадцать первое я ей не сказала.
Не потому, что тайна. Просто представила: она испугается, начнёт звонить каждый час, приедет, будет сидеть в коридоре и злиться, потому что у неё отчёт. И мне придётся её успокаивать.
Я устала успокаивать.
Двадцать первое было в четверг. Я взяла отгул за свой счёт, сказала на работе, что еду к подруге в Рязань.
Кому-то же надо было меня оттуда забрать. После наркоза одну не отпускают.
Я позвонила Серёже.
Мы развелись в две тысячи четвёртом, спокойно, если бывает спокойно. Он живёт в Дашково с женщиной по имени Тамара, у него катер на приколе, гараж и внуки с её стороны.
-Лен, ты? Случилось что?
-Случилось. Мне в четверг надо, чтобы меня из клиники домой довезли. К часу дня.
Он молчал секунды три.
-Серьёзное?
-Пока не знаю. Узнаю через неделю.
-Марине сказала?
-Нет. И ты не скажешь.
-Лен.
-Серёж.
Он приехал в двенадцать сорок. Ждал в холле, в куртке нараспашку, с телефоном в руках, и когда меня вывели, встал так резко, что уронил шапку.
Я была в порядке. Слабость, немного мутит, живот как перед месячными — врач сказала, это нормально, два-три дня.
Он вёл машину медленно и всё время косился.
-Ты нормально?
-Нормально.
-Есть хочешь?
-Нет.
-Тамара пирог испекла. С рыбой.
-Серёж.
-Ну что Серёж. Я же не знаю, что говорить.
Дома он довёл меня до дивана, потом пошёл на кухню, погремел там и вернулся с чаем, которого я не просила. Сел в кресло, в котором раньше сидел двадцать лет.
-Слушай, — сказал он. — А помнишь, ты в Сочи ногу порезала? На камнях. И я тебя до автобуса нёс, а ты орала, чтоб я тебя поставил, потому что стыдно.
-Помню.
-Ты и сейчас такая же.
-Какая?
-Ну, — он поискал слово и не нашёл. — Неудобная.
Он посидел ещё минут двадцать, рассказал про катер, про то, что зять Тамары купил мотоблок и теперь не знает, куда его девать. Потом встал.
-Позвонишь, когда результат?
-Позвоню.
У двери он вдруг сказал:
-Ты, это. Выглядишь хорошо.
И ушёл, и хорошо, что ушёл, потому что я в тот момент была не в том состоянии, чтобы решать, что с этим делать. И, честно говоря, ничего не хотела решать. Мне было пятьдесят шесть, у меня был наркоз с утра и грелка на животе. А приятно всё равно было.
Гистологию я ждала девять дней.
В эти девять дней я забирала Тимошу из сада. Каждый день, кроме субботы и воскресенья.
Сад на Новосёлов, от работы двадцать минут на сорок первом, потом пешком. В половине пятого он выбегает в раздевалку, находит меня глазами и орёт на всю раздевалку:
-Баба Лена-а!
И от него это слово нормальное. Просто моё имя, с приставкой.
Мы шли до меня пешком, минут пятнадцать. Он рассказывал, что Артём кусается, а Соня нет. По дороге заходили в "Пекарню на углу", он брал слойку, я кофе.
Один раз он спросил:
-Баба Лена, а почему ты вчера лежала?
-Устала.
-А бабушки устают?
-Бабушки устают.
Вечером приезжала Марина, забирала его, говорила "спасибо, мам", иногда ела у меня суп стоя, в куртке, и уезжала.
Она была в порядке. У неё получалось на новой работе. Она мне показывала таблицу с показателями, я честно смотрела и честно не понимала.
Мне звонили из клиники тридцатого, в пятницу, в одиннадцать двадцать. Я сидела на работе, вышла в коридор.
-Елена Павловна, ответ готов. Железистый полип эндометрия, без атипии. Простая гиперплазия. Ирина Львовна ждёт вас на приём, обсудим наблюдение, контрольное УЗИ через шесть месяцев.
-То есть это не рак.
-Это не рак.
Я сказала спасибо, вернулась за стол и минут десять смотрела в акт сверки с "Стройторгом". Потом пошла в туалет и там уже поревела, минуты три, аккуратно, чтобы тушь.
Вечером я забрала Тимошу, привела домой, включила ему мультики и позвонила Серёже. Он сказал: "Ну слава богу", — и почему-то начал рассказывать про мотоблок.
Марине я сказала в воскресенье.
Она приехала днём, мы гуляли во дворе, Тимоша ковырял лужу палкой. Я стояла в куртке и говорила в сторону детской горки:
-Марин. Я двадцать первого в больнице была. В дневном стационаре, на процедуре.
Она повернулась ко мне всем корпусом.
-Что?
Я рассказала. Коротко: мазня с июля, поликлиника, УЗИ, полип, наркоз, гистология, всё хорошо, контроль через полгода.
Она слушала, и лицо у неё делалось всё злее.
-Ты серьёзно? Ты серьёзно мне это сейчас говоришь?
-Я говорю сейчас, потому что раньше не знала, чем кончится.
-Мам, ты одна поехала на наркоз!
-Не одна. Отец забрал.
Вот тут она замолчала. Секунд на пять. И это было хуже, чем крик.
-Отец, — сказала она. — Отлично. То есть папе можно, а мне нельзя.
-Тебе было нельзя, потому что ты бы испугалась.
-Да я и должна была испугаться! Я дочь! Мам, ты понимаешь, что ты могла... что там могло быть что угодно, и я бы узнала последней?
-Марин.
-Нет, подожди. Ты меня двадцать первого спросила, во сколько забрать Тимошу. Двадцать первого! Ты после наркоза мне про сад писала.
-Я писала в восемь вечера. Я уже дома была.
Тимоша подошёл, показал палку, сказал, что это удочка. Мы обе сказали "ага, молодец", и он ушёл обратно к луже.
-Почему ты молчала? — спросила она уже тише.
Я подумала и сказала правду:
-Потому что я боялась, что ты рассердишься, что я не смогу забирать Тимошу.
Она открыла рот. И закрыла.
И вот в этой её паузе, в том, как она смотрела в сторону, я поняла, что попала. Потому что если бы это было неправдой, она бы просто засмеялась.
-Мам, ну это же неправда, — сказала она наконец. — Я бы...
-Ты бы нашла выход. Но сначала ты бы рассердилась.
Мы постояли.
-Ты к какому врачу сначала пошла? — спросила она. — В поликлинику?
-В двести четырнадцатый кабинет.
-И что он?
Я не собиралась ей это рассказывать. Оно как-то само вышло.
-Он мне сказал: бабушка, не стесняйтесь, в вашем возрасте уже всё понятно. И дал направление на УЗИ через месяц.
Марина смотрела на меня.
-И ты поэтому пошла платно?
-Я поэтому оттуда ушла.
-Это же можно пожаловаться. Мам, это же прямое... Я могу написать, я знаю, там есть на сайте минздрава, я коллеге помогала.
-Я напишу сама.
-Мам, ты не напишешь.
-Напишу.
Я написала. Во вторник вечером, с телефона, четыре раза переделывала, потому что первый вариант был на две страницы, а получилось в итоге восемь строчек: дата, номер кабинета, что было сказано при медсестре и студентке, что направление на УЗИ выдано плановое через четыре недели при подозрении на патологию эндометрия у женщины в постменопаузе, что обследование пройдено платно, диагноз такой-то.
Ответ пришёл через двадцать три дня. Я его прочитала в автобусе.
Там было написано, что проведена проверка, доводы частично подтвердились, с врачом проведена беседа о соблюдении норм медицинской этики и деонтологии, порядок оказания медицинской помощи не нарушен, приносим извинения за доставленные неудобства.
Я прочитала два раза и убрала телефон.
Беседа. Ну хорошо, что хоть беседа.
Полную ставку я взяла.
Сказала Павлу Андреевичу третьего декабря, он обрадовался и сразу свалил на меня январскую сверку.
Работаю теперь с девяти до шести. Домой прихожу в семь. Устаю, особенно в первую неделю уставала так, что ела стоя у плиты.
Зато в декабре у меня вышло сорок одна тысяча с премией.
С Мариной мы разговаривали в последнюю субботу ноября, на кухне, когда Тимоша спал у меня в комнате.
Я сказала так:
-Марин, со среды я до шести. Забирать каждый день не смогу.
-А как я?
-Не знаю. Давай думать.
-Мам, ну это же ты предложила. Ты сказала — пока забираю.
-Я сказала: пока. И сказала, что в декабре поговорим. Сейчас декабрь через три дня.
Она сидела, крутила в руках солонку.
-Ты из-за этого. Из-за того, что я тогда про бумажки сказала.
-Нет.
-Врёшь.
-Отчасти врать не буду. Обидно было. Но дело не в этом. Я хочу, чтобы у меня были свои деньги. Не пятнадцать, не двадцать три. Мне до пенсии четыре года, Марин, и я не хочу выходить на неё с моими двадцатью тремя.
-Я бы тебе помогала.
-Я знаю. Я не хочу.
Она заплакала. Не громко, просто вытирала глаза ладонью и злилась, что плачет.
-Я не справляюсь, мам. Костя дома два дня в неделю, я на новой работе, у меня Тимка орёт по вечерам, я ору в ответ, потом сама реву.
Я налила ей воды. Больше у меня ничего не было — ни советов, ни решений.
-Среда моя, — сказала я. — Целиком, с сада и до утра, пусть ночует. И через субботу. И если он заболеет — я возьму за свой счёт, у меня есть запас.
-Это не каждый день.
-Это не каждый день.
-А остальные?
-Няня. Или дежурная группа. Или соседка ваша, Ксюша, у неё дочка в той же группе, она вечерами дома.
-Няня — это двадцать пять тысяч минимум.
-Ты только что сказала, что готова мне помогать деньгами.
Она посмотрела на меня. И засмеялась — коротко, зло, но засмеялась.
-Мам, ты научилась.
-Я не научилась. Я просто в октябре месяц думала, что у меня рак, и всё это время возила твоего сына из сада и никому ничего не говорила. Вот я и думаю теперь по-другому.
Она опять заплакала, уже по-настоящему, и я её обняла, и она сказала мне в плечо что-то вроде "прости", а может, и не это, я не разобрала.
Няню она нашла к середине декабря. Лида, пятьдесят с чем-то, бывшая воспитательница, забирает в пять, сидит до половины восьмого, три дня в неделю. Марина платит восемнадцать.
В первую среду я забирала Тимошу и в раздевалке столкнулась с этой Лидой — она забирала соседскую девочку. Мы познакомились. Она сказала:
-Вы бабушка Тимофея? Он мне про вас говорил, что вы машинки чините.
-Плохо чиню, — сказала я. — Колесо отвалилось.
И мне это слово ничего не сделало. Ни-че-го.
В конце января мне надо было забрать карту из поликлиники — я решила прикрепиться к той, что рядом с работой, чтобы не отпрашиваться по полдня.
Я стояла в очереди в регистратуру, и мимо прошла та студентка. Уже без телефона в кармане, с папкой, в нормальном халате до колен.
Она меня узнала. Я это увидела по тому, как она сбилась с шага.
Мы посмотрели друг на друга секунды две. Она сказала:
-Здравствуйте.
-Здравствуйте, — сказала я.
И всё. Она пошла дальше по коридору.
Я потом думала: а что я хотела? Чтобы она подошла и извинилась за чужие слова? Ей двадцать два. Она тогда стояла у окна и училась вести себя, как старший.
Может, запомнит. Может, нет.
Карту мне выдали через сорок минут, в потрёпанном конверте, и на обложке была моя фамилия, имя, отчество и год рождения — тысяча девятьсот шестьдесят девятый.
Я расписалась в журнале и унесла её сама.
В апреле мне на контрольное УЗИ. Записана на седьмое, на восемь утра, до работы, — Ирина Львовна принимает с восьми.
А в среду у меня Тимоша.
Вчера он спросил, когда я его завтра заберу, и я сказала, что завтра не заберу, заберёт Лида.
-А ты?
-А я в среду.
-А среда это скоро?
-Через три ночи.
Он подумал и сказал:
-Ладно.
И пошёл искать молоток.
