Богдан медленно шёл вдоль вокзальных лавок, вглядываясь в лица женщин с потрёпанными сумками. Ему нужна была та, которой некуда возвращаться. Мрачная, отчаявшаяся, готовая согласиться на любую работу ради тёплого угла.
Возле бетонной колонны сидела Оксана. Она куталась в чужую мужскую куртку и крепко держала потёртую сумку. За плечами — пять лет колонии. В кармане — последние деньги.
Богдан присел рядом, стараясь говорить как можно мягче.
— Ищу помощницу для пожилой матери. Будете жить у неё. Комната, еда. А прошлое меня совершенно не интересует.
Оксана долго смотрела на него исподлобья. Он терпеливо ждал, скрывая раздражение. В мыслях уже подсчитывал: тридцать соток возле реки, крепкий дом, земля, за которую городские покупатели готовы платить всё больше. Продать всё это мешала только мать.
Богдан надеялся, что соседство с бывшей заключённой быстро сделает своё дело. Старушка либо сама попросится в дом престарелых, либо её слабое здоровье не выдержит постоянных скандалов.
Вечером Галина Степановна выбежала встречать сына. Потянулась его обнять, но он отстранился и указал на незнакомку.
— Помощницу тебе привёз. Теперь отдыхай.
Мать растерянно перебирала край платка. Оксана стояла у порога, не решаясь снять грязные ботинки. Богдан оглядел обеих и поспешил к выходу.
— Сынок, я ведь пирожков напекла…
Он уже спускался с крыльца. Через минуту шум двигателя стих за поворотом.
Пять лет Богдан не появлялся. Он вспомнил о деревне, когда тесть выгнал его из фирмы, а жена дала ему два дня на сборы. Стоя посреди роскошной гостиной, он вдруг ухватился за старую мысль: материнская земля.
Телефон чуть не выскользнул из вспотевших пальцев.
— Руслан, есть участок. Большой. Дом, скорее всего, под снос. Поехали завтра, оценишь. Щедрый процент от сделки гарантирую.
По дороге Богдан почти не слушал попутчика. Он представлял заросший огород, покосившийся забор и пустые комнаты. Деньги от продажи он уже считал своими.
Машина затормозила возле знакомой старой тополи. Богдан вышел из салона, поправил рубашку, прилипшую к спине, и направился к воротам.
Толкнул створку, ступил во двор — и засты́л от увиденного…
Двор был чистый. Не просто выкошенный, а чистый, как в детстве, когда отец ещё был жив и каждую субботу гонял его с граблями. Вдоль дорожки лежала новая плитка, неровная, явно самодельная. Слева, где раньше росла крапива выше головы, стояла теплица, обтянутая свежей плёнкой. На верёвке сушилось бельё: материнские халаты, женские джинсы и детская футболка с каким-то мультяшным роботом.
У крыльца на табуретке сидела мать. Худая, почти прозрачная, с полотенцем на плечах. Оксана стояла за её спиной с ножницами и расчёской и подравнивала ей волосы. Возле сарая мальчишка лет девяти, перемазанный по локти, возился с перевёрнутым велосипедом.
Первой его увидела Оксана. Ножницы в её руке замерли. Потом мать повернула голову.
— Богдан?
Она не вскочила. Попыталась, упёрлась ладонями в колени, но Оксана придержала её за плечо, и мать осталась сидеть. Только руку к нему протянула.
Сзади хлопнула дверца. Руслан вылез из машины, огляделся и присвистнул.
— Под снос, говоришь?
Богдан подошёл к матери, наклонился, дал себя обнять. От неё пахло мылом и чем-то аптечным. Она гладила его по спине и повторяла: «Приехал, приехал». Оксана молча смахнула с полотенца обрезки волос, свернула его и ушла в дом. Мальчишка так и остался у сарая, держа в руке гаечный ключ.
— Это Кирилл, — сказала мать. — Оксанин.
— Какой ещё Оксанин?
— Сын. Ты проходи, чего стоишь. И товарищ пусть проходит.
Руслан проходить не стал. Он обошёл участок по периметру, спустился к реке, вернулся, постучал костяшками по бревенчатой стене, заглянул под крыльцо. Богдан ходил за ним и чувствовал, как рубашка снова липнет к спине.
— Ну, смотри, — сказал Руслан, закуривая за воротами. — Дом крепкий, крыша новая. Кто крыл?
— Не знаю.
— Хорошо крыли. Земля у воды, подъезд есть. Миллионов девять, если не торопиться. Семь, если торопиться. Но это всё разговоры, пока хозяйка вон там сидит. Бумаги на кого?
— На неё.
— Ну вот. — Руслан стряхнул пепел. — Договаривайся. Я в машине посижу.
Разговор вышел на кухне. Мать поставила чайник, достала из холодильника банку с вареньем, потом ещё одну, будто одной было мало. Богдан не сел.
— Мам, я коротко. Дом надо продавать. Тебе одной тут тяжело, я же вижу. Я найду хороший пансионат, в городе, с врачами. Или квартиру тебе куплю, однушку, рядом с поликлиникой.
— Я не одна.
— Ты про эту? Мам, она уголовница. Я её на вокзале подобрал.
— Я знаю, где ты её подобрал.
Она сказала это спокойно, раскладывая ложки. Богдан замолчал.
— Я ведь сразу поняла, зачем ты её привёз, — продолжила мать. — Не дура. Думала: ну и пусть. Пусть хоть кто-то в доме будет. А она печку растопила в первый же вечер. Я тогда пирожки твои ей отдала. Она всё съела, до крошки. Сидела и плакала.
— Мам…
— Кирюшу она через год из детдома забрала. Мне пришлось её прописать, без прописки не отдавали. И справку дать, что жильё есть. Так что если продавать, их куда? На вокзал обратно?
— Это не моя проблема.
— А чья?
Чайник щёлкнул. Мать не пошевелилась, и Богдан сам снял его с подставки, налил две чашки. Руки у него дрожали, кипяток плеснул на клеёнку.
— У меня ничего нет, — сказал он наконец. — Лена выгнала. Отец её из фирмы убрал. Машина служебная, квартира их. Мне жить негде, понимаешь? Мне эти деньги нужны.
Мать долго смотрела на лужицу кипятка на клеёнке. Потом взяла тряпку и вытерла.
— Живи, — сказала она. — Тут и живи. Продавать не буду.
Руслан уехал с попутной «Газелью» до трассы, ругаясь, что потерял целый день. На прощание пожал Богдану руку и сказал вполголоса: «Ты звони, если что. Ну, когда… сам понимаешь». Богдан кивнул. Он понимал.
Комнат в доме было три. В большой спала мать, в отцовской — Оксана с Кириллом. Третья, бывшая Богданова, стала кладовкой: мешки с картошкой, банки, рассада на подоконнике. Ему постелили на веранде, на старом диване, который он помнил ещё с тех времён, когда тот стоял в зале. Ночью с реки тянуло сыростью, диван скрипел при каждом движении, а за стенкой кашляла мать. Богдан лежал и смотрел в телефон. Лена не отвечала. Тесть прислал одно сообщение: «Машину вернуть до пятницы. Ключи оставишь на проходной».
Утром его разбудил стук топора. Оксана колола дрова у сарая, коротко и ровно, без лишних замахов. Кирилл складывал поленья в поленницу. Богдан вышел на крыльцо в одних носках, и мальчишка посмотрел на него так, как смотрят на чужую собаку во дворе: не укусит ли.
— Завтрак на плите, — сказала Оксана, не оборачиваясь. — Галине Степановне в десять таблетки. Если вы тут будете, проследите. Мне в магазин.
— Я не нанимался.
Она опустила топор и повернулась.
— Я тоже не нанималась. Меня вы наняли. Помните? Комната, еда. Ни разу потом не позвонили. Ни разу денег не прислали. Она мне со своей пенсии платила, пока я на ферму не устроилась.
— А чего ж не ушла?
Оксана не ответила. Подняла следующее полено, поставила на колоду и расколола.
В пятницу Богдан отогнал машину в город. Ключи отдал охраннику, с которым когда-то здоровался через раз. Охранник выдал ему пакет: Лена собрала вещи. Два свитера, зарядка, бритва, папка с дипломом. Больше ничего. Обратно он ехал на рейсовом автобусе, два с половиной часа, с пакетом на коленях. Рядом сидела бабка с корзиной цыплят, цыплята пищали всю дорогу. На остановке у поворота к деревне он вышел и ещё три километра шёл пешком по обочине, потому что такси сюда не ехало.
Мать ждала его на крыльце. Сидела на табуретке, закутавшись в Оксанину куртку, ту самую мужскую.
— Замёрзнешь, — сказал он.
— Я тебя ждала.
— Зачем?
Она не ответила, только поднялась, держась за перила, и пошла в дом. Шла медленно, по одной ступеньке, и Богдан вдруг увидел, как у неё трясутся колени. Он протянул руку, и она за неё схватилась.
Прошла неделя. Богдан спал до обеда, потом сидел на веранде с телефоном, рассылал резюме. Отвечали редко. Один раз позвонили из какой-то конторы в райцентре, спросили про опыт, услышали фамилию бывшего тестя и вежливо попрощались. Город был маленький, область тоже, и тесть знал всех, кто хоть что-то значил.
По вечерам Оксана мыла мать в бане. Это была отдельная процедура: сначала протопить, потом довести по дорожке, потом усадить на скамейку, потом обратно. Богдан один раз увидел, как Оксана несёт мать почти на руках, а Кирилл идёт сзади с полотенцем и тапками. Он отвернулся и ушёл на веранду.
Про опеку он узнал случайно. На холодильнике под магнитом висел листок, исписанный ровным школьным почерком: «14-го — обследование. Опека. Справка с работы, справка из школы, акт от участкового». Число было обведено дважды.
За ужином он спросил:
— Что за обследование?
Оксана перестала есть.
— Проверка. Раз в полгода приходят, смотрят условия. Первый год, пока Кирилла не сняли с контроля.
— И что смотрят?
— Всё. Холодильник, кровать, тетрадки. Кто в доме живёт.
Она сказала это и посмотрела прямо на него. Кирилл перестал возить ложкой по тарелке.
— Кирюш, иди уроки доделай, — сказала мать.
Мальчишка ушёл. Оксана положила вилку.
— Богдан Сергеевич, я вас попрошу. Четырнадцатого уезжайте на день. Куда хотите. Я вам на автобус дам.
— Это почему?
— Потому что в доме, где ребёнок под контролем, живёт взрослый мужик без работы и без прописки. Мне это в акт запишут. Спросят, кто вы, чем занимаетесь, не пьёте ли. А если ещё что-нибудь скажете…
— А что я скажу?
— Не знаю. Вы же меня на вокзале выбирали. Значит, знали, кого выбирать.
Богдан откинулся на спинку стула. Мать смотрела в тарелку. Он вдруг ясно увидел, как это можно сделать. Не надо никого выгонять, не надо скандалов. Достаточно одного дня. Достаточно просто быть дома.
— Хорошо, — сказал он. — Уеду. Если мама подпишет согласие на продажу.
Мать подняла голову.
— Богдан.
— Что «Богдан»? Я же не прошу сейчас. Потом. Когда захочешь. Просто бумагу, что ты не против. А Оксане я денег дам. Миллион. Снимет в городе квартиру, устроится.
— С судимостью, с ребёнком, в городе, — сказала Оксана. — Вы хоть раз пробовали снять квартиру со справкой об освобождении? Через месяц у меня его заберут. Потому что жилья нет.
— Это не моя проблема.
Он произнёс это второй раз за неделю и сам услышал, как это звучит. Но слова уже были сказаны, и забирать их он не стал.
Мать встала. Медленно, упираясь в стол. Оксана дёрнулась помочь, но она махнула рукой.
— Я спать, — сказала мать. — Посуду не трогайте, утром сама.
Утром посуду помыла Оксана. Мать до обеда не выходила из комнаты. Потом вышла одетая, в выходной кофте, и попросила Богдана вызвать ей такси до райцентра.
— Зачем?
— Надо.
— Сюда такси не ездит.
— Тогда позвони Витьке Орлову, у него «Нива». Номер на холодильнике.
Витька Орлов оказался тем самым Витькой, с которым Богдан в детстве лазил по чужим садам. Теперь это был толстый мужик с седой бородой. Он приехал через полчаса, посмотрел на Богдана и сказал только: «О. Живой». Мать села на переднее сиденье, Оксана сзади. Богдана не позвали.
Вернулись они к вечеру. Мать сразу легла. Оксана поставила на стол пакет с лекарствами, разобрала его и ушла к Кириллу. Витька, прежде чем уехать, постоял с Богданом у ворот.
— К нотариусу возил, — сказал он. — Ты не знал?
— Нет.
— Ну вот, знаешь теперь. — Витька сплюнул в траву. — Слышь, Богдан. Она тебя пять лет ждала. Каждый раз, как я мимо еду, сидит на крыльце. Я ей говорю: Степановна, холодно. А она: а вдруг приедет.
— Ты мне это зачем рассказываешь?
— Да так. Сам не знаю.
Он уехал. Богдан пошёл в дом. У матери горел ночник. Она лежала поверх одеяла, одетая, и смотрела в потолок. На тумбочке лежала синяя папка.
— Садись, — сказала она.
Он сел на край кровати.
— Я завещание написала. Дом тебе. И землю тоже. Всё тебе, ты же сын.
Богдан молчал. Он ждал подвоха и боялся спросить.
— Там только одно условие. Нотариус сказала, как это называется. Отказ какой-то… завещательный. Оксана с Кирюшей имеют право тут жить. Пока Кирюше восемнадцать не исполнится. Это к дому привязано. Хоть ты продашь, хоть подаришь, хоть что. Кто купит — будет с ними жить.
— Мам, это же… Кто такой дом купит?
— Не знаю. Найдёшь кого-нибудь. — Она повернула к нему голову. — Ты хотел землю. Вот тебе земля. А пока я живая, четырнадцатого поезжай куда-нибудь. Не надо мне тут этого.
— А если не поеду?
Она закрыла глаза.
— Тогда не поезжай. Я уже ничего с тобой сделать не могу, Богдан. Я только вот это могла.
Он просидел у неё ещё минут десять. Она не спала, он видел, как вздрагивают веки. Потом встал, выключил ночник и вышел.
На веранде он набрал Руслана. Было поздно, но тот ответил.
— Слушай, вопрос. Если в доме по завещанию прописан человек с правом проживания. Лет на девять. Реально продать?
Руслан помолчал.
— Продать можно всё. Вопрос за сколько. Ты сам бы купил дачу, где чужая баба с пацаном живёт и выгнать нельзя? Ну, за полцены какой-нибудь перекупщик возьмёт, будет ждать. Или за треть. Это кто так придумал?
— Мать.
— Умная у тебя мать, — сказал Руслан и засмеялся. — Ладно, если что, звони.
Богдан положил телефон на диван и долго сидел, глядя, как за стеклом шевелятся тени от яблони. Потом вышел во двор. В бане горел свет: Оксана протапливала на завтра. Он подошёл, постоял у двери. Она вышла с ведром, увидела его и остановилась.
— Она тебе рассказала? — спросил он.
— Я там была.
— И как, довольна?
Оксана поставила ведро на землю.
— Я её об этом не просила. Я вообще ни о чём её не просила. Она сама.
— Ну конечно.
— Вы думаете, я её обработала? — Оксана усмехнулась, но как-то невесело. — Я ей первые полгода каждую неделю говорила, что уйду. Что вам позвоню и скажу забрать меня. Что мне тут не место. А она мне: куда ты пойдёшь, Оксана, некуда тебе идти. Прямо как вы. Только по-другому.
Она подняла ведро и пошла к дому. На полпути обернулась.
— Четырнадцатого — это послезавтра. Автобус в семь сорок.
Тринадцатого Богдан встал рано, сам не зная зачем. Мать ещё спала. Оксана ушла на ферму к шести, Кирилл собирался в школу, сидел на кухне и доедал кашу. Увидел Богдана и перестал жевать.
— Ты чего не ешь? — спросил Богдан.
— Ем.
— Школа далеко?
— В Покровке. Автобус возит.
Помолчали. Кирилл доскрёб кашу, отнёс тарелку в раковину и начал её мыть. Мыл долго, старательно, как будто за ним кто-то следил и мог поставить оценку.
— Ты завтра уезжаешь? — спросил он, не оборачиваясь.
— А тебе что?
— Мама сказала, что если ты не уедешь, меня могут обратно отдать.
Богдан не нашёлся с ответом. Кирилл поставил тарелку на сушилку, вытер руки о штаны и ушёл за рюкзаком. Через минуту хлопнула калитка.
Весь день Богдан просидел дома. Мать почти не вставала. К обеду он сварил ей суп из пакетика, она съела пару ложек и сказала «спасибо» так, будто он принёс ей что-то очень дорогое. В таблетках на тумбочке он разобрался не сразу: коробочек было шесть, а на листке почерком Оксаны расписано, что когда. В десять, в два, в шесть, на ночь. От давления, от сердца, мочегонное. Он читал названия и не понимал ни одного.
Вечером вернулась Оксана. Прошла мимо него на кухню, открыла холодильник, достала кастрюлю.
— Я маме в два дал, — сказал Богдан. — Жёлтые и белые, как написано.
Оксана посмотрела на него, потом на листок, потом снова на него.
— Спасибо.
Больше она ничего не сказала.
Четырнадцатого он встал в шесть. Сложил в пакет свитер и бритву. Оксана уже ушла, взяла отгул на полдня и уехала за справками в Покровку. Кирилл ещё спал. Мать не спала, лежала с открытыми глазами.
— Уезжаешь? — спросила она.
— Уезжаю.
— Куда?
— В райцентр. В центр занятости. Там водителей на скорую ищут, я видел объявление. Права у меня есть.
Мать ничего не ответила, только кивнула. Он постоял в дверях.
— Мам. Я на неделе приеду. В субботу. Оформлюсь, если возьмут, и приеду.
— Приезжай.
До остановки он шёл три километра. Автобус пришёл вовремя, почти пустой. Богдан сел у окна, пакет положил рядом. В райцентре он отстоял очередь в центре занятости, заполнил анкету, прошёл медосмотр, выслушал, что зарплата маленькая, смены по суткам, а общежитие для водителей есть, но комната на двоих. Он согласился на всё. Потом до вечера сидел в столовой напротив больницы и пил чай из гранёного стакана, потому что ехать обратно было рано.
В деревню он вернулся последним автобусом, уже в темноте. Пока шёл от поворота, телефон пискнул. Сообщение с незнакомого номера: «Подписали. Всё хорошо. О.».
Во дворе горел фонарь над сараем. Кирилл сидел на крыльце в куртке и что-то чертил палкой на земле. Увидел Богдана и не убежал.
— Приходили? — спросил Богдан.
— Приходили. Тётенька в холодильник смотрела. И в тетрадки. — Кирилл помолчал. — Спросила, кто на веранде спит. Бабушка сказала: сын в гости приезжал.
— Ну правильно.
— А ты надолго?
— Нет. Меня на работу берут. В райцентре. Буду по субботам приезжать.
Кирилл кивнул и снова начал чертить палкой. Богдан постоял над ним, потом спросил:
— Тебе сколько лет?
— Девять. В марте десять.
Богдан поднялся на веранду и сел на диван. Диван скрипнул. Он достал телефон, открыл калькулятор, потом закрыл его: считать там было нечего. Девять лет. Ему самому тогда будет почти пятьдесят. Земля к тому времени подорожает, а может, и нет. Дом простоит, крышу крыли хорошо. Мать… про мать он считать не стал.
Из кухни вышла Оксана с тарелкой.
— Будете? Там суп остался.
— Буду, — сказал Богдан. — Слушай, а в баню её как водить? Покажешь в субботу? Одна ты её не дотащишь, если скользко будет.
Оксана поставила тарелку на табуретку рядом с диваном. Постояла, будто хотела что-то ответить. Потом сказала:
— Покажу. Только в субботу рано, к восьми. Она потом днём спит.
И ушла в дом.
