— Подожди, Алина… Я что-то не поняла. А где здесь мой сын?
Тамара Викторовна сидела за новым кухонным столом и держала выписку из Росреестра так, будто это была не бумага, а личное оскорбление. Очки сползли на кончик носа, губы поджались, пальцы с бордовым маникюром перелистывали страницы, хотя перелистывать там было почти нечего.
В квартире ещё пахло свежей краской и картоном. В коридоре стояли коробки с книгами, у стены лежали нераспакованные карнизы, на подоконнике остывал чайник. За окном хлопнула дверь подъезда, кто-то тащил по асфальту детский самокат, дворник ругался с водителем у мусорки.
Алина этот шум слышала ясно. На кухне стало тихо.
Её муж Роман стоял у раковины и мыл три чистые чашки. Уже второй раз за утро. Когда нервничал, всегда находил руками лишнюю работу.
Тамара Викторовна приехала «на новоселье». Но с порога стало понятно: не радоваться.
Вошла в светлом пальто, не снимая обуви, оглядела прихожую и сразу сказала, что шкаф поставили зря — зимой её шуба будет мяться. Прошла в маленькую комнату, решила, что там удобно будет ночевать им с мужем на выходных. В спальне потрогала покрывало: цвет «простоват». На кухне спросила, где документы на квартиру.
Алина молча достала папку.
Не потому что обязана была показывать. Просто устала от намёков. Иногда проще открыть папку, чем ещё полгода слушать про «нашу семейную жилплощадь».
— Я спрашиваю, где Роман, — повторила Тамара Викторовна, глядя уже не в бумаги, а на невестку. — Почему собственником указана только ты?
Алина села напротив. Взяла чашку, но пить не стала.
— Потому что квартиру покупала я.
Свекровь усмехнулась.
— Как это ты? Вы муж и жена.
— Да. Но деньги были мои. Часть накопила до брака. Часть получила за комнату, которую мне оставила бабушка. Ипотека оформлена на меня, платёж с моего счёта.
Роман выключил воду. Чашка стукнула о сушилку громче, чем нужно.
Тамара Викторовна медленно повернулась к сыну.
— Ты это слышишь?
— Мам, мы это обсуждали, — тихо сказал Роман.
— С кем обсуждали? Между собой? А с родителями не надо было?
Алина смотрела на свекровь. Последние месяцы Тамара Викторовна уже мысленно жила в этой квартире. В семейном чате писала, что на балконе удобно хранить банки с соленьями. На дне рождения мужа сказала родственнице, что у молодых теперь есть где принять гостей, а то «мы с Виктором Петровичем не вечные, нужно перевозить вещи поближе к детям». Когда на прошлой неделе позвонила и спросила, в какую комнату лучше привезти старый сервант, стало понятно: молчание стало для них разрешением.
— Родителей надо ставить в известность, — сказала свекровь. — Особенно когда речь о будущем моего сына.
— Будущее вашего сына сейчас стоит у раковины и может говорить сам, — ответила Алина.
Роман поднял глаза. В них было то самое выражение: пожалуйста, не сейчас. Пожалуйста, без скандала. Пожалуйста, я потом объясню.
Она устала от этого «потом».
— Ром, — сказала она спокойно, — ты вкладывался в покупку квартиры?
Он побледнел, но не отвернулся.
— Нет.
Тамара Викторовна резко вдохнула.
— То есть ты здесь никто?
— Я здесь муж Алины. И живу здесь, потому что мы семья.
— Семья — это когда всё общее. А не когда жена сидит на документах, как курица на яйцах.
Алина сцепила пальцы под столом.
— Общее — это то, что люди вместе создают. А не то, что один заработал, а второй привёл родственников и сказал: теперь наше.
Роман опустил голову.
Тамара Викторовна подалась вперёд:
— Сын, ты слышишь, как она говорит? Сегодня квартира её, завтра ты отсюда выйдешь с пакетом носков. И спасибо скажешь, что не босиком.
Роман молчал.
— Тамара Викторовна, — сказала Алина, — вы приехали проверить, есть ли у Романа доля. Проверили. Доли нет.
— А должна быть. Хотя бы из уважения к мужу.
— Уважение к мужу не оформляется в Росреестре.
— Не умничай.
— Я защищаю своё жильё.
Тамара Викторовна встала так резко, что стул скрипнул по плитке.
— Своё, своё, своё… А мой сын тогда где? На птичьих правах?
Роман вытер руки полотенцем и положил его на край мойки.
— Мам, хватит.
Свекровь не сразу поняла, что это сказал он.
— Что?
— Хватит. — На шее у Романа выступили красные пятна. — Я знал, как оформляется квартира. Алина меня не обманывала. У меня не было денег, потому что я тогда помогал вам закрывать кредит за машину.
Тамара Викторовна вспыхнула.
— Мы тебя просили как сына!
— Да. И я помог. Но теперь ты не можешь делать вид, что на эти деньги я купил квартиру.
Свекровь медленно села обратно.
— Хорошо. Но он мужчина. Мужчина должен быть хозяином в доме.
— Хозяином можно быть без фамилии в выписке, — сказал Роман. — Если вести себя по-хозяйски. А не прятаться за маму.
Тамара Викторовна смотрела на него так, словно видела впервые.
— Значит, она тебя настроила.
— Нет, мам. Я сам поздно понял. Ты уже распределила нашу квартиру, даже не спросив Алину. Маленькая комната тебе, балкон под ваши банки, выходные у нас. Алина молчала не потому, что согласна. Потому что воспитанная.
Свекровь сжала сумку на коленях. Плечи опустились.
— Я хотела как лучше.
— Может быть, — сказала Алина. — Но помощь — это когда спрашивают, нужна ли она. А не когда заранее занимают комнату.
За стеной включили дрель. Этот звук вернул всех в реальность: квартира была просто двушкой на восьмом этаже, за которую Алина ещё двадцать лет должна была платить банку.
Тамара Викторовна поднялась и взяла пальто.
У двери Роман помог ей надеть рукав. Она не оттолкнула его, но и не поблагодарила.
— Мне страшно за тебя, — сказала она тихо. — Сейчас все умные, с границами. А потом разбегаются, и мужчина остаётся ни с чем.
— Мам, если я останусь ни с чем, это будет не из-за документов. А из-за того, что не смог стать мужем.
Тамара Викторовна опустила глаза. На площадке пахло краской и чужим ужином.
— Позвони вечером, — сказала она.
— Позвоню.
Когда дверь закрылась, Алина прислонилась спиной к стене. Силы ушли сразу, будто всё утро она держала тяжёлый таз с водой и наконец поставила его на пол.
— Прости, — сказал Роман. — Не за маму. За себя. За то, что довёл до этого.
— Мне не нужен герой, Ром. Мне нужен муж, который не делает вид, что его нет, когда за нас решают.
— Я понял.
— Понять мало.
— Знаю.
Вечером Алина распаковывала коробки в спальне. Услышала, как на кухне отодвинулся стул. Роман не ушёл на балкон, не закрыл дверь. Он включил громкую связь.
— Да, мам.
— Ну что, выгнали меня, теперь довольны? — голос свекрови звучал глухо.
— Мам, послушай. Мы будем рады видеть вас с папой. Но маленькая комната — это кабинет Алины. Вещи хранить негде. Приезды — только по договорённости.
В трубке долго молчали.
— Я подумаю, — наконец ответила Тамара Викторовна и дала отбой.
В пятницу телефон Романа пискнул. Он прочитал сообщение и посмотрел на Алину.
— Мама спрашивает, можно ли в воскресенье заехать на чай. Без вещей.
Он не стал отвечать сразу. Просто спросил:
— Как ты хочешь?
В воскресенье Тамара Викторовна приехала с яблочным пирогом. Вошла в тапочках, которые привезла в пакете. В маленькую комнату не заглянула. На кухне, пока Алина резала пирог, вдруг сказала:
— Квартира хорошая. Светлая. Видно, что ты много сил вложила.
Позже, когда гости ушли, Роман поставил чашки в мойку.
— Не жалеешь, что всё тогда вышло так жёстко?
Алина посмотрела на маленькую комнату, где уже стоял её письменный стол, лампа и стопка рабочих тетрадей.
— Нет.
Роман подошёл и обнял её сзади. Осторожно, без попытки загладить всё одним жестом.
Алина не сразу, но накрыла его руки своими.
