В операционной уже выдохнули после седьмого крика. Анестезиолог стянул маску, неонатологи склонились над крошечными кувезами, медсестра у окна тихо перекрестилась: «Господи, все живы». И тут профессор, не отрывая взгляда от операционного поля, резко сказал: «Подождите».
В зале стало тихо. И в ту секунду стало ясно — к тому, что он увидел, никто не был готов.
Я мечтала стать матерью десять лет.
Сначала мы с Пашей откладывали: поживём для себя, закроем кредит за однушку, съездим к морю. А когда спохватились, время уже работало против нас. Подруги выкладывали фотографии с колясками, в подъезде множились детские санки, а у нас на балконе стояли только старые лыжи да коробка с ёлочными игрушками.
В клиники я ходила, как на работу. Бесконечные анализы, гормоны, от которых меняло вес и настроение, слёзы в туалете после очередной одной полоски. Паша работал электриком на мясокомбинате. По вечерам отмывал руки, пахнущие машинным маслом, ставил чайник, садился напротив: «Свет, мы же всё равно семья. Даже вдвоём». Я кивала. Но по ночам просыпалась от звенящей пустоты, особенно когда за стеной плакал соседский малыш.
Четвёртое ЭКО было последним — деньги кончились, здоровье тоже. Врач подсадил два эмбриона, предупредил: шансов мало, но попробуем.
Природа сошла с ума.
На первом УЗИ врач долго водила датчиком, хмурилась, позвала заведующую. Я лежала с холодным гелем на животе, слышала только стук своего сердца. Оказалось, оба эмбриона разделились. Потом ещё раз. Редчайшая генетическая аномалия, один случай на миллионы.
— Семь плодов, — сказала врач, глядя на экран. — Семь сердцебиений.
Я рассмеялась — смех вышел испуганный, каркающий. Паша стоял у стены, комкал мою шапку и смотрел на монитор, словно ему показали надвигающийся метеорит.
Врачи сразу заговорили о редукции — селективном прерывании части беременности. «Чтобы спасти остальных», — объясняли они устало. Я слушала, будто речь шла не обо мне, а о ком-то чужом.
— Я не могу решать, кто из них лишний, — сказала наконец.
Ту ночь мы с Пашей не спали. Он сидел на краю кровати, держал голову руками:
— Света, я боюсь. Не знаю, как потянем семерых.
— Я тоже боюсь, — ответила. — Но они уже есть. Сначала родить живыми, остальное разберём.
Меня положили в областной перинатальный центр на шестнадцатой неделе. Живот рос так стремительно, что к двадцатой я не могла дышать лёжа. На тумбочке — термос и блокнот с именами. Семь имён. Паша приносил списки, мы спорили, вычёркивали. Иногда просто молчали, глядя на строчки.
Меня опекала санитарка Мария Семёновна — маленькая, сухая, с платком поверх седых волос. Каждое утро приносила стакан кипятка, сухари из дома: «Ешь, мать-героиня. Лишних людей Бог не даёт».
Экстренное кесарево назначили на тридцать второй неделе. Дальше было смертельно опасно. У дверей операционной увидела Пашу — бледного, в зелёном халате. Если я не выживу, он сломается в тот же день.
Операционная. Яркий свет. Эпидуральная анестезия. Зелёная ширма. Вокруг — целая бригада: на каждого ребёнка свой реаниматолог.
Потом начался отсчёт.
Первый крик — тонкий, как писк котёнка. Я заплакала. Второй. Третий. Четвёртый. Их доставали одного за другим — крошечных, весом чуть больше килограмма, тут же уносили к аппаратам ИВЛ.
Пятый крик прозвучал хрипло. Шестой — еле слышно. После седьмого все выдохнули. Я закрыла глаза — всё кончилось.
И тут профессор резко сказал: «Подождите».
Тишина была ненастоящей — пищали мониторы, шипел кислород. Но люди замерли. Профессор смотрел в операционную рану, будто законы природы перестали работать:
— На всех УЗИ было семь. А здесь ещё один.
Маленькое тело, которое месяцами пряталось за спинами братьев, вжавшись в стенку матки. При такой тесноте его просто не разглядели на мониторах.
— Живи, — шептала я пересохшими губами. — Пожалуйста, живи.
Он не закричал сразу. После семи криков эта восьмая тишина была страшнее любой боли. Неонатолог склонилась над свёртком, её руки замелькали над крошечной грудной клеткой.
Потом раздался звук. Не крик — тихий вздох. Но для меня это был самый громкий звук на свете.
Пашу пустили вечером. Восемь детей в кувезах, опутанные трубками — крошечные, но живые. На семи карточках — имена из блокнота. На восьмой — номер.
— У него имени нет, — растерянно сказал Паша. — Пришёл без очереди...
Я вспомнила санитарку и её слова про лишних людей:
— Семён. Пусть будет Семёном.
Дальше не было сказки. Месяцы выхаживания. Долги. Коробки с подгузниками от волонтёров.
Запомнилась одна ноябрьская ночь. У троих резались зубы, у двоих температура. Я сидела на полу, качала автокресла ногами, держала на руках горячего Семёна. Паша на кухне колотил смесь в бутылочках. Вошёл — серый от недосыпа, с синяками под глазами. Посмотрел на хаос, на плачущих детей, на меня лохматую. И вдруг хрипло рассмеялся:
— Свет, помнишь, мы на море собирались?
Я тоже засмеялась, вытирая слёзы плечом.
Выжили, потому что люди оказались лучше, чем думали. Соседи молча оставляли у двери пакеты с молоком. Тётя Зина притащила мешок картошки: «Язык злой, зато руки не пустые». Паша научился заплетать косички и менять подгузники за десять секунд.
Семён рос самым маленьким. Врачи называли его «восьмым», я терпеть не могла это слово — в нём слышалось «лишний». Всегда поправляла: «Он не восьмой. Он Семён».
Прошло шесть лет. Нас позвали в перинатальный центр — открывали стенд о спасённых недоношенных. Я отказывалась — боялась запаха коридоров. Но Паша настоял: ради врачей, которые не отошли тогда от стола.
Вошли всей гурьбой. Восемь шапок, гвалт у лифта. Профессор постарел, но я узнала сразу. Присел перед Семёном:
— Вот ты какой, наш главный сюрприз.
— Я не сюрприз, — насупился Семён. — Я просто Семён.
Профессор засмеялся, а я отвернулась — глаза защипало.
На стенде повесили нашу фотографию. Не поместились в кадр, кто-то моргнул. Под фото хотели написать что-то торжественное, я попросила убрать. Только фамилию и дату.
На выходе нас догнала Мария Семёновна. Совсем старенькая, опирающаяся на швабру. Сунула Семёну карамельку:
— На, герой без очереди.
Посмотрела, как он догоняет братьев, и тихо сказала:
— Не бывает лишних, Светочка. Всё-таки не бывает.
Я стояла на крыльце, держала Пашу за руку и слушала, как наши дети делят во дворе эту единственную конфету.
