Она всю неделю была самой жаркой и неутомимой, кокетливой и игривой, ласковой и страстной. Ларисочка всеми силами хотела показать, как она прекрасна и незаменима в его жизни, особенно в отдыхе.
И Степан наслаждался этой неделей по полной. Вернувшись из командировки, Степан первым делом пошел за гаражи. Надо было поделиться впечатлениями о невероятном отдыхе с Ларисой.
Мужчины слушали разинув рты. Они завидовали и восхищались умением Степана организовать такое дело. Это при жене.
Ох и прохвост. Им так не жить. Все семьи, дети, тещи, дачи и другие важные задачи.
Ну, а если Светка твоя узнает? Выкинет из дома на один раз. На порог не пустит. Шумели мужики.
Куда она денется? Примет. Кому она нужна?
Через полчаса мужчина звонил в дверной звонок.
Открылась дверь и муж ОЦЕПЕНЕЛ.....
Пройти было некуда. Прихожая была забита от пола до антресолей: слесарные тиски прямо на линолеуме, два ящика с ключами, четыре колеса в мешках, канистры, сварочный полуавтомат в углу, коробка с карбюратором, удочки, связанные бельевой верёвкой, сапоги, вёдра, банки. Пахло железом, старым маслом и подвалом. Степан стоял на пороге с сумкой в руке и не мог поставить её на пол.
Светлана вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Руки были красные, по локоть в муке, на футболке белые пятна. И эта улыбка — кривоватая, будто она сама не знала, куда её деть.
— Заходи, — сказала она. — Боком только.
— Это что такое?
— Твоё. Из гаража всё. Гараж я продала.
Он засмеялся. Именно засмеялся, коротко и глупо, потому что первая мысль была — розыгрыш, дочкины шуточки, сейчас выйдет Кристина из комнаты. Потом он бросил сумку прямо на тиски и пошёл вниз, через двор, мимо детской площадки, к кооперативу.
Сидели-то они всегда у первого ряда, на бревне возле будки сторожа. А его гараж стоял в пятом, за поворотом, и оттуда ворота не видно. Полчаса назад он рассказывал мужикам про море, а в пятом ряду уже висел чужой замок — новый, толстый, с блестящей дужкой. И сами ворота были наполовину закрашены синим. Возле них с кистью стоял Колька Гурьянов, сосед по ряду, который лет восемь просил продать ему этот гараж, потому что у него как раз стенка к стенке и он давно хотел пробить проём.
— О, Степан, — сказал Колька, не отрываясь от ворот. — Вернулся.
— Колян, ты чего тут делаешь?
— Крашу. Мой теперь. — Он всё-таки повернулся, посмотрел спокойно. — Ты не в курсе, что ли? В понедельник ещё. Светлана Петровна позвонила, сказала — надо срочно. Я деньги привёз в тот же день, наличными, при председателе. Всё по-людски, договор, расписка, пай переписали.
Степан взялся за замок и дёрнул, как будто это могло что-то изменить. Дужка даже не шелохнулась.
— Не позорься, — сказал Колька негромко. — Люди же ходят.
Обратно он шёл быстро, и в голове у него было пусто и звонко. Дома он ногой отодвинул ящик с ключами, чтобы захлопнуть дверь, и всё-таки сумел закрыть её только со второго раза.
— Ты в своём уме? — начал он с кухонного порога. — Ты понимаешь, что ты сделала? Ты гараж отдала за копейки! Ему цена вдвое! Он кирпичный, с ямой, у рынка!
— Мне надо было в понедельник, — сказала Света. Она стояла у плиты, спиной, и мешала что-то в кастрюльке. — А не через три месяца за хорошую цену.
— Что тебе надо было в понедельник?!
— Внести за полгода за место в павильоне и заплатить за печь. Место освободилось, там очередь, я ждала полтора года.
Он не сразу понял, о каком павильоне речь. Потом вспомнил: рынок, продуктовые ряды, за мясным поворот в маленький коридор, где пекут чебуреки и лаваш. И ещё вспомнил, что жена в последние месяцы вставала ночью, и он злился на грохот миксера и шёл спать в маленькую комнату.
— Какая печь? Ты чего затеяла?
— Я торты пеку, Стёпа. Два года почти. На заказ. Кристина мне заказы ведёт, фотографирует, коробки эти дурацкие придумала с ленточками. У меня в декабре было двадцать шесть тортов. Из этой кухни, вот с этих двух конфорок.
Степан сел на табурет. Всё внутри у него было настроено на другой разговор — на крик, на чемодан за дверью, на слёзы, на «убирайся к своей». Он даже примерно знал, что ответит. А тут ему говорили про коробки с ленточками.
— Это ты из-за Ларисы, — сказал он наконец. — Да?
Света выключила газ и повернулась. Улыбки уже не было, было просто лицо усталой женщины, которая с четырёх утра на ногах.
— Я про Ларису знаю с позапрошлой осени.
— Кто сказал?
— Кристина.
Вот это его достало по-настоящему. Дочь. Двадцать четыре года, живёт в области, приезжает раз в месяц, целует в щёку, привозит отцу носки. Знала полтора года.
— И ты молчала.
— Молчала. Я сначала думала, само пройдёт. Потом думала, ты сам скажешь. Потом перестала думать. — Она провела рукой по столу, сгребая муку в ладонь. — Знаешь, я могла занять. У Нины могла, у Кристины могла, серьги отцовские могла в ломбард. Я гараж продала, потому что хотела, чтобы тебе было больно. Один раз в жизни хотела. И продала дёшево — специально быстро, чтобы ты не успел.
— Спасибо за честность.
— На здоровье.
Ночью он лежал в маленькой комнате и ждал продолжения. Продолжения не было. В шесть утра щёлкнул выключатель в коридоре, зашумела вода, хлопнула дверь. Он вышел на кухню — на столе стояла тарелка, накрытая другой тарелкой, и записка: «Суп в холодильнике». И всё.
Из дома его никто не выгонял. Вот в чём была штука. Он же сам говорил мужикам: куда она денется, примет. Она и приняла. Она просто перестала быть дома.
Через два дня он поехал к председателю кооператива. Долго объяснял в прокуренной будке, что жена не имела права, что имущество совместное, что он тридцать лет вкладывал в этот гараж, крышу перекрывал, яму бетонировал.
Председатель, Саныч, слушал, ковыряя спичкой в зубах.
— Пай был Петра Ильича, тестя твоего, — сказал он. — На Светлану переписан в девяносто восьмом году, при тебе. Ты сам бумаги возил, я помню, я тебе печать ставил. Так что не гони.
— Всё равно…
— Стёп. — Саныч отложил спичку. — Ты неделю назад вон на том бревне рассказывал, как ты в Анапе жил. Громко рассказывал. Так что не надо про тридцать лет.
К вечеру знали все. Витёк, встретив его у подъезда, засмеялся:
— Ну ты даёшь. Мы думали, тебя из дома выкинут, а тебя из гаража выкинули.
Степан ответил ему коротко и грубо и три недели потом за гаражи не ходил.
И тогда он сделал то, чем потом было противнее всего. «Нива» была записана на него — он сел и увёз ключи с собой на работу. Просто увёз. Пусть попробует. Пусть придёт и попросит.
Она не пришла. Она стала возить муку на такси. Пятидесятикилограммовые мешки таксисты грузить отказывались, она брала по два двадцатипятикилограммовых, и он однажды с балкона видел, как она тащит их от машины к подъезду, останавливаясь через каждые пять шагов, и как ей помогает бабка из третьего подъезда, восьмидесяти лет.
Лариса звонила каждый день. На третий день она сказала:
— Ну вот всё и решилось. Собирай вещи, у меня комната свободная, шкаф я разберу.
— Подожди, — сказал он. — Надо по-человечески разъехаться. Там имущество, там дочь.
— Какая дочь, ей двадцать четыре.
— Лариса.
Он сам не понимал, чего тянет. Тридцать лет он жил с ощущением, что дом — это то, что всегда стоит на месте, как гараж в пятом ряду, и что можно куда угодно уезжать, потому что вернёшься и всё будет как было. Теперь оказалось, что стоять на месте оно не собирается, и вот тут-то стало страшно уходить.
Печь привезли в конце месяца. Он узнал об этом от Кристины, которая приехала на выходные, поздоровалась с ним ровным голосом, как с соседом, и весь день таскала с матерью коробки. Печь была подовая, трёхфазная, триста с лишним килограммов, её выгружали вчетвером по доскам. А в павильоне на розетке было двести двадцать, и рыночный электрик, посмотрев на щит, назвал сумму и срок — недели полторы, раньше никак, у него объект.
Аренда шла. На пятнадцатое был заказан торт на юбилей ресторана «Причал» — большой, трёхъярусный, с их логотипом, первый серьёзный заказ не от знакомых. Света пекла дома, ночами, на двух конфорках, и в четверг в третьем часу выбило пробки: она включила миксер, духовку и обогреватель, и старая проводка сказала своё слово.
Степан вышел в коридор в трусах и футболке, открыл щиток и на автомате, ничего не соображая, поднял автомат обратно. Он тридцать лет наладчик, у него руки быстрее головы.
Свет загорелся. Света стояла в дверях кухни с миской в руках и смотрела на него.
— Спасибо, — сказала она сухо и ушла обратно.
Он вернулся в комнату, лёг и до утра не заснул.
В пятницу он отпросился с работы на два часа раньше, зашёл в прихожую, выкопал из завала свой чемоданчик с инструментом, кусок кабеля, который лет пять валялся в гараже без дела, автоматы, что остались с прошлогодней халтуры, и поехал на рынок.
Павильон был маленький, метров двенадцать, с побелёнными стенами и жёлтой плиткой. Печь стояла посередине, накрытая плёнкой, как памятник. Он нашёл рыночного завхоза, показал удостоверение с завода, поругался, потом договорился. Три вечера подряд он тянул кабель от вводного щита, ставил автомат, делал заземление, проверял фазировку. Домой приходил в двенадцатом часу, ел холодное и валился спать. Однажды поймал себя на том, что за эти дни ни разу не вспомнил про море.
В воскресенье утром Света пришла открывать и увидела, что на панели печи горит зелёный огонёк. Постояла, потрогала пальцами тёплый корпус. Потом обернулась к нему — он сидел на перевёрнутом ящике и сматывал изоленту.
— Сколько я тебе должна?
— Ничего.
— Так не пойдёт. Я запишу и отдам.
— Записывай, — сказал он.
В понедельник в павильон пришла Лариса. Он как раз втаскивал мешки — по одному, на плече, от машины, потому что «Ниву» он в тот день пригнал сам и ключи положил на подоконник в кухне ещё в субботу. На нём был чужой белый фартук, который не сходился на спине.
Лариса постояла в дверях. В коридоре пахло ванилью и жжёным сахаром.
— Ты серьёзно? — сказала она. — Ты у неё грузчик?
— Электрик, — сказал он. — И грузчик.
— Стёпа, я неделю на этом море изображала не знаю кого. Я думала, у нас всё серьёзно.
Он поставил мешок, выпрямился и вытер лоб рукавом. Надо было что-то сказать красивое, и он даже начал — про то, что жизнь сложная штука, — а получилось совсем другое:
— Я тебе тогда врал. И ей врал. И мужикам врал. Я, Лариса, вообще много лет только этим и занимался.
— Ясно, — сказала она. И ушла. Больше она не звонила, а через месяц он увидел её на автобусной остановке с каким-то мужиком в кожаной куртке и почувствовал не ревность, а неловкость, как будто подглядел чужое.
Четырнадцатого числа, за сутки до юбилея в «Причале», на рынке отключили свет. Не совсем — вылетела вводная секция в старом крыле, где как раз пищевые ряды. Аварийка обещала к вечеру, потом к утру, потом сказала, что кабель менять надо. У Светы в печи стояли коржи, в холодильнике — крем, а торт нужно было отдать к одиннадцати утра.
Она вышла в коридор, села на ящик и первый раз за всё это время заплакала — некрасиво, зло, вытирая лицо ладонями в муке.
Степан вышел на улицу и позвонил Кольке Гурьянову.
Он стоял с телефоном у уха и понимал, что просить придётся именно у этого человека, и что через полчаса об этом будут знать на бревне у первого ряда, и что рассказывать про Анапу ему больше никогда в жизни не придётся.
— Колян, — сказал он. — Генератор у тебя рабочий?
— Рабочий.
— Дай на сутки. Мне на рынок надо, в павильон. У Светки печь стоит.
В трубке помолчали.
— Бензин свой, — сказал Колька. — И масло я тебе не дам, у меня одно.
Генератор привезли на его же «Ниве», вдвоём с Витьком, который сначала подначивал, а потом молча волок за одну ручку, отдуваясь. Степан подключил через щиток, вывел на печь и на холодильник, отсёк всё лишнее, посадил Витька следить за уровнем топлива. Всю ночь во дворике рынка тарахтело, пахло выхлопом и бисквитом одновременно, и в четыре утра Света вынесла им на подносе обрезки коржа и попросила не курить у двери.
Торт увезли в «Причал» в половине одиннадцатого. Он вёл медленно, объезжая каждую яму, а Света сидела сзади и держала коробку двумя руками. Когда сдали и вернулись, она долго сидела в машине, не выходя.
— С понедельника оформлю тебя, — сказала она наконец. — Официально. Договор, всё как положено. Электрика, погрузка, доставка. Платить буду по субботам.
— Свет.
— Что?
— Ты меня когда-нибудь простишь?
Она посмотрела в лобовое стекло, на бетонный забор рынка.
— Не знаю. Я не разведусь пока — на развод время нужно, а у меня в июне четыре выпускных и две свадьбы. И жалеть тебя я не буду. Ты у меня работаешь, Стёпа. Это всё, что я сейчас могу сказать.
Он кивнул. Спорить было нечего и, если честно, не хотелось.
Вечером он зашёл за гаражи. Мужики сидели на бревне, Витёк спал сидя, привалившись к стенке, — не отоспался после ночи с генератором. Саныч подвинулся, освобождая место.
— Ну что, — сказал кто-то, — как жизнь-то?
— Нормально, — сказал Степан. — Мне в четыре вставать, муку принимать.
Он посидел ещё минут десять, глядя, как в пятом ряду Колька доводит вторую створку до синего цвета, и пошёл домой разбирать прихожую: тиски он решил поставить в кладовку, резину отдать в шиномонтаж на хранение, а сварочник, наверное, продать — всё равно варить теперь было негде.
