Каждый год мой муж брал сыновей на рыбалку. Для них это было делом, которого они ждали заранее: собрать снасти, встать пораньше, загрузить всё в машину и уехать к озеру на выходные. В тот раз он тоже взял наших троих мальчиков и перед отъездом сказал мне:
— К воскресенью будем дома.
Но в воскресенье никто из них не вернулся.
Сначала я убеждала себя, что они просто задержались. Потом начала звонить. Телефон мужа молчал. К вечеру я уже не находила себе места, а ночью стало ясно: произошло что-то страшное.
Полиция нашла его пикап у пристани. Потом нашли и лодку — уже разбитую. Поиски шли неделями. Мне всё время говорили одно и то же:
— Мы делаем всё возможное.
Но ни мужа, ни детей так и не нашли. В конце концов всех четверых признали погибшими.
Я осталась одна с тремя дочерьми. Шли годы, жизнь вроде бы двигалась дальше, но одна мысль не отпускала меня все шесть лет: в этой истории что-то не сходилось. Слишком много пустых мест. Слишком много вопросов, на которые никто так и не ответил.
А потом старшая дочь Соня полезла разбирать старые коробки с вещами отца.
— Мам, иди сюда, — позвала она.
Я вошла в комнату и увидела у неё в руках телефон мужа.
У меня внутри всё похолодело.
— Подожди... откуда он у тебя?
Соня растерянно посмотрела на меня:
— Он лежал здесь. В коробке с его вещами.
Я не могла отвести глаз от телефона. Нам ведь сказали, что он пропал ещё тогда, в день исчезновения. Он не должен был лежать у нас дома. Вообще не должен был здесь оказаться.
— Включи его, — сказала я.
Соня нажала кнопку. Телефон включился. Почти пустой — только одна старая видеозапись, сделанная за день до той рыбалки.
— Мам, смотри, — тихо сказала дочь.
На экране появился мой муж. Живой. Спокойный. Рядом с ним стоял его брат.
Соня включила видео, досмотрела несколько секунд, а потом резко подняла на меня глаза и прошептала:
— Мама... нам шесть лет врали....
Я забрала у неё телефон и отмотала запись к началу.
Гараж. Открытые ворота, вечернее солнце лежит на бетоне. Андрей снимает снизу вверх, в кадр лезет его колено и край верстака.
— Костя, скажи в камеру.
— Чего сказать? — Костя смеётся, вытирает руки тряпкой.
— Что до вторника вернёшь.
— До вторника верну. Господи, ты нотариус, что ли.
— Я брат, — говорит Андрей. — Всё, записал.
Камера дёргается, ловит угол лодочного прицепа.
— Завтра в шесть у пристани. Не проспи.
— Буду как штык.
— Пойдём за косу, к Сухому. Там сейчас берёт.
Потом в кадр влезает Ваня, ему тогда было девять, и кричит: «Дядя Костя, я тебе червей накопал!» — и запись обрывается.
Я досмотрела до конца и нажала ещё раз. И ещё. Соня стояла рядом и молчала.
Шесть лет назад Костя сидел у меня на кухне, вот на этом самом табурете, и говорил следователю, что Андрей ему даже не сказал, что едет. Что он узнал всё в понедельник от соседки. И на поминках говорил. И через год говорил, когда я в очередной раз спрашивала, куда они могли пойти: «Марин, ну куда, к банке они ходили всегда, к ближней».
— Соня, — сказала я. — Кто носил эти коробки с чердака?
Она посмотрела на меня и не ответила. Потому что мы обе знали, кто. Три недели назад дядя Костя приезжал разбирать чердак, потому что мы собрались менять крышу, и он спускал коробки, и я ему потом жарила картошку, и он ел и хвалил.
Я взяла ключи от машины.
— Мам, — сказала Соня. — Я с тобой.
— Ты останешься с Настей.
Ехать было двадцать минут. Всю дорогу я думала не про Костю, а про то, что Андрей в то утро звонил мне без десяти семь. Телефон он всегда оставлял в машине, под сиденьем, потому что на воде связи нет, а мокнуть железке незачем. Он позвонил и сказал: «Костя не приехал». А я сказала: «Ну и езжайте». И телефон остался в пикапе. И в протоколе было написано, что в автомобиле обнаружены сумка, термос, зарядное устройство. Телефона там не было.
Костя жил на Заречной, в отцовском доме. Во дворе стояла его «Нива» и чужая красная машинка. Я постучала, и открыла женщина лет сорока, светлая, в фартуке.
— Вам кого?
— Костю.
Он вышел из кухни, увидел меня и остановился в проходе. Я подняла телефон экраном к нему.
Он смотрел на него секунды три. Потом сказал:
— Оль, поставь чайник.
— Не надо чайник, — сказала я.
Мы стояли в сенях. Он не пригласил меня дальше, я не пошла.
— Откуда он у вас взялся? — спросила я.
— Нашёл, — сказал Костя. — В гараже, в ящике с барахлом. Он же у меня зимовал, гараж, вещи Андреевы... Я и сунул в коробку, когда с чердака носил. Думал, тебе отдам, потом закрутился.
— Ты сунул в коробку телефон, который шесть лет считался утонувшим, и закрутился.
— Марин.
— Ты сказал следователю, что не знал про рыбалку.
— Я и не знал.
— На записи вы договариваетесь на шесть утра.
Он отвернулся к вешалке, поправил куртку, которая и так висела ровно.
— Мало ли о чём мы договаривались. Мы каждую неделю о чём-нибудь договаривались. Я не поехал.
— Ты сказал: не знал, что он едет. Не «я не поехал». Это разные слова, Костя.
Из кухни вышла Оля, вытирая руки, встала за его плечом.
— Костя, что происходит?
— Ничего, — сказал он. — Это Марина. Жена Андрея.
Он сказал «жена», не «вдова», и меня почему-то это резануло сильнее всего остального.
Я уехала. Он стоял у калитки и смотрел мне вслед, и в зеркале было видно, как он там стоит, пока я не свернула.
Дома я достала из шкафа зелёную папку. Я не открывала её года три. Там всё лежало по порядку, потому что первые два года я жила этой папкой: копии, отписки, ответы на запросы, схема поисков с квадратами, распечатка сводки. Соня села рядом, и мы читали вдвоём, и Лиза стояла в дверях и слушала, а Настя спала.
«Со слов брата, К-ва К. Н., рыбалка осуществлялась в районе ближней отмели». И дальше все квадраты — вокруг пристани, вдоль левого берега, к камышам. Двадцать три дня. А лодку нашли на девятнадцатый, у Каменного мыса, в двенадцати километрах, и в акте было написано «предположительно снесена течением и ветром».
— Мам, — сказала Соня. — Сухой остров — это где?
— За Кривой косой. Это и есть Каменный мыс, только с той стороны.
Утром я поехала к Валентину Сергеевичу. Он тогда координировал добровольцев, а теперь ему за семьдесят, он держит пасеку и лодочный сарай и всё ещё выходит на воду, потому что не умеет иначе. Я показала ему видео. Он смотрел, шевеля губами, потом снял очки.
— Марина, ты понимаешь, что ты мне сейчас показала?
— Понимаю.
— Мы не заходили за косу до сентября. Мы туда пошли, только когда лодку нашли, и то думали — принесло. — Он положил очки на стол. — Там дно другое. Там мы бы и работали по-другому.
— Валентин Сергеевич, если бы вам сказали в первый день...
— Не спрашивай, — перебил он. — Я тебе честно скажу: не знаю. Двадцать шестого в три часа дня шёл шквал, я его сам на воде поймал, я тогда в Заозёрье шёл. Он был минут сорок, не больше, но он был злой. Их разбило днём. Ночью или через неделю их искать — им уже всё равно.
— А если бы тревогу подняли в полдень?
Он долго молчал.
— В полдень их ещё не разбило, — сказал он наконец. — В полдень они ловили.
Я вышла от него и села в машину и не могла завести. Не потому, что в полдень их ещё не разбило. А потому, что телефона в пикапе не было уже вечером, а Андрей звонил мне из него без десяти семь.
Вечером я снова поехала на Заречную. Оли не было, во дворе горел свет, Костя чинил что-то у сарая и, когда я вошла в калитку, положил инструмент на землю и сел на чурбак.
— Ты был на пристани, — сказала я.
— Был, — сказал он.
Вот так просто. Я шесть лет ждала, что кто-нибудь мне что-нибудь скажет, а он сказал за две секунды.
— Во сколько?
— В полпервого где-то. Может, в час.
Он рассказывал ровно, глядя в землю, и было слышно, что он это проговаривал сам себе тысячу раз и знает наизусть.
Он проспал. Накануне взял у мужиков, отмечали чей-то день рождения, а он ещё и деньги должен был Андрею отдать и не отдал, и ему было противно ехать с пустыми руками, и он выпил больше, чем собирался. Проснулся в двенадцатом часу. Поехал на пристань — думал, догонит, у него своя лодка, он бы дошёл. Приехал — стоит наш пикап. Он покричал, походил по берегу. Потом полез в машину — дверь у Андрея никогда не запиралась — и достал из-под сиденья телефон, там было четыре моих пропущенных.
— Зачем ты его взял?
— Не знаю, — сказал он. — Правда не знаю, Марин. Я его взял, чтобы позвонить тебе. И не позвонил. Потому что что я тебе скажу — «я тут стою, а их нет»? Их и не должно было быть, они за косой были, они бы к вечеру вернулись. Я подумал: я сейчас тебе позвоню, ты испугаешься, а они в шесть придут, и я буду человек, который проспал и ещё панику навёл.
Он вытер лицо ладонью.
— Ветер поднялся часа в два. Я стоял и смотрел, как поднимается. И поехал домой. И лёг спать.
— Ты лёг спать.
— Я лёг спать, — повторил он.
Он проснулся в девятом часу вечера от того, что телефон Андрея звонил у него в кармане. Это звонила я. Он не ответил. Он сидел на кровати и слушал, как звонит, а потом выключил его. И в одиннадцать я позвонила ему самому, и он сказал мне: «Марин, да задержались, чего ты», — и приехал через двадцать минут, и всю ночь ездил с полицией, и потом двадцать три дня нырял с добровольцами, первый в воду и последний из воды, и Валентин Сергеевич мне про это говорил, я помню.
— А следователю почему?
— А что бы я ему сказал в ту ночь? — он поднял глаза. — Что я был там в час дня и уехал? Меня бы тогда прямо при тебе... Я в первую ночь соврал, чтобы до утра дожить. А утром уже нельзя было переиграть. Я думал — какая разница, где я был, всё равно уже. А потом смотрю — они по ближней банке ходят, по камышам. И я молчу. Вот это — да. Это не первое враньё. Это второе.
— Почему ты его не выбросил? Телефон.
Он пожал плечами.
— Там его голос.
Я стояла посреди его двора и не понимала, что мне сделать руками. Хотелось ударить, но бить сидящего мужика, который сам всё сказал, — глупость.
— Оля знает?
— Оля знает, что я должен был поехать и не поехал. Мы в мае расписались. — Он помолчал. — Я коробки понёс с чердака и подумал: пусть найдут. Я бы всё равно не выговорил.
— Значит, ты решил, что мне удобнее будет узнать это от коробки.
— Я решил, что мне так легче, — сказал он. — Не тебе. Мне.
В понедельник я поехала в район, в отдел. Меня принял молодой следователь, очень вежливый, он тогда, шесть лет назад, ещё в школе учился, наверное. Он выслушал, посмотрел видео, попросил переслать. Ушёл куда-то с папкой, вернулся через сорок минут.
— Уголовное дело прекращено в две тысячи... вот, — сказал он. — Признание безвестно отсутствующими, потом решение суда об объявлении умершими, у вас на руках есть. По поводу показаний вашего родственника — сроки давности истекли давно, это раз. Во-вторых, привлечь его за то, что он уехал с пристани, не за что. Он не был обязан. Он не создавал опасности.
— Он направил поиски в другое место.
— Он высказал предположение. Он не был очевидцем. — Молодой человек посмотрел на меня по-человечески и сразу стал похож на нормального парня, а не на форму. — Я вам говорю как есть, чтобы вы полгода не ходили. Заявление примем, проверку проведём, ответ придёт. Ответ будет отказной.
Ответ пришёл через месяц. Отказной.
А дома у меня к тому времени было своё.
Настя, которой сейчас двенадцать, а тогда было шесть, взяла отцовский телефон и смотрела видео по кругу. Она не помнила его голоса. Совсем. Она помнила, что он высокий и что от куртки пахло бензином, а голос — нет. Теперь у неё был голос, тридцать восемь секунд, и она их выучила, как песню, и ходила по дому и повторяла: «Костя, скажи в камеру».
Лиза, семнадцать, узнала всё случайно — вернее, не случайно, а потому что в доме с тремя дочерьми ничего не спрячешь. И встала на дыбы.
— И что? — сказала она. — Что он сделал? Проспал? Мам, он нам крышу перекрывал. Он Соне за курсы платил, я знаю, она думает, я не знаю, а я знаю. Он на каждый день рождения... Ты его теперь что, посадишь?
— Не посажу.
— Тогда зачем ты в полицию ходила?
— Затем, что он врал шесть лет и жарил у меня на кухне картошку.
— Он не врал, что любит нас! — крикнула Лиза и ушла к себе.
А Соня, наоборот, окаменела. Она была старшая, ей тогда шестнадцать, она всё помнила: и ночь, и катера, и как она с фонариком ходила по берегу. Она перестала произносить имя Кости вообще. Заклеила скотчем коробку с отцовскими вещами и унесла обратно на чердак. А потом, никому не сказав, поехала к Оле на работу.
Оля работает в аптеке на автовокзале. Соня пришла туда в свою смену — она у меня фельдшер на скорой — и рассказала всё через прилавок, при двух покупателях.
Оля приехала к нам вечером того же дня. Я ждала слёз или крика. Она села, сложила руки на коленях и сказала:
— Я хочу от вас услышать. Не от девочки. От вас.
Я рассказала. Она слушала и кивала на каждой фразе, как будто сверяла.
— Он мне говорил про проспал, — сказала она. — Он мне не говорил про машину и телефон. — Она поднялась. — Спасибо, что не стали смягчать.
— Вы от него уйдёте?
Она посмотрела на меня почти с удивлением.
— Мне сорок два. Я никуда не уйду. Я просто хочу знать, за кого я вышла. — И уже в дверях: — Ваша Соня зря при людях. Там очередь стояла. Теперь весь автовокзал знает.
Автовокзал действительно узнал. Через неделю в магазине мне сказали: «Марин, ну надо же, а мы-то думали». Ещё через неделю Косте разбили фару, и никто не признался, и я до сих пор не знаю, кто это был, и предпочитаю не знать, потому что у Лизы в тот вечер были мокрые кроссовки, а дождя не было.
С Соней мы поругались страшно. Не из-за аптеки — из-за меня.
— Ты его выгораживаешь, — сказала она. — Ты всегда всех выгораживаешь.
— Я не выгораживаю. Я просто знаю кое-что, чего ты не знаешь. — Я вытерла руки полотенцем и села. — Отец звонил мне в то утро. Без десяти семь. Он сказал: Костя не приехал. Он сказал: может, ну её, эту рыбалку, вернёмся. У него настроение было испорчено, они с Костей из-за денег... И я ему сказала: не выдумывай, дети уже в лодке, езжайте.
Соня стояла у плиты и не поворачивалась.
— Я хотела два дня тишины, — сказала я. — Я хотела выспаться и помыть окна без них. Вот и всё, Соня. Вот и вся я.
— Это другое, — сказала она наконец, очень тихо.
— Конечно, другое. Я это шесть лет себе повторяю.
Она вышла. Ночью я слышала, как она ходит на кухню. Утром она сварила кофе на двоих, и это было всё, что она смогла, и мне хватило.
В начале октября Костя позвонил сам. Первый раз за всё это время.
— Марин. Я один раз попрошу. Я покажу, куда они шли.
— Ты и так показал. На карте.
— На карте я показал точку. Там место такое, что с воды по-другому. Там от косы отвал, и ветер оттуда не видно, пока он в тебя не пришёл. — Он замолчал. — Я не мириться. Я больше не приеду, если скажешь.
Я сказала Валентину Сергеевичу, и он вывел свою «казанку». Мы пошли втроём — я, Соня и Лиза. Настю я оставила у соседки; Лиза сказала, что это неправильно, и, наверное, была права, но я не смогла.
Костя шёл впереди на своей лодке, метрах в двухстах. Всю дорогу — сорок минут по серой воде, ветер в лицо, левый берег в жёлтом лесу. Обошли Кривую косу. За ней открылась вода, широкая и рябая, и справа лежал низкий остров с сухими соснами.
Костя заглушил мотор. Мы подошли и встали в стороне.
Он не стал приближаться. Он показал рукой:
— От той горелой сосны на два корпуса. Тут яма, они бы тут и стояли. — Он опустил руку. — Всё.
Валентин Сергеевич достал свою старую карту, разложил на коленях, придавил ладонью и поставил карандашом крестик. Соня смотрела на воду и молчала, губы у неё были белые. Лиза достала отцовский телефон.
— Ты чего? — спросила Соня.
— Насте, — сказала Лиза. — Она спросит, как тут.
Она сняла всё: остров, сухие сосны, косу, серую воду, край нашей лодки. Костина лодка в кадр не попала — он остался за спиной, и никто из нас не обернулся.
Обратно шли молча. У пристани Валентин Сергеевич помог нам выбраться и сказал, что если весной будет желание, он свозит ещё, вода в мае чище.
Настя посмотрела Лизину запись в тот же вечер, и на следующий, и потом смотрела её чаще, чем ту, другую.
