Но когда я тихо вошла в дом, то чуть не потеряла сознание от увиденного...
Анна всегда придерживалась мнения, что фундамент семейного благополучия закладывается из незначительных деталей: вечернее чаепитие вдвоём, нежное прикосновение, короткое сообщение в течение дня. В этом и заключалась её житейская мудрость: любить – значит проявлять заботу.
Сергей, её супруг, принимал это как должное. Он не часто отвечал взаимностью с такой же теплотой, но его искренняя улыбка и объятия в подходящий момент компенсировали это.
Анна старалась не замечать его частые задержки на работе, забытые просьбы и внезапные поездки с друзьями на выходные. Она рассуждала: "Все мужчины такие. Главное, что он возвращается ко мне домой". В тот роковой вечер Сергей влетел в квартиру с видом человека, которому необходимо срочно куда-то ехать. Он бросил ключи на столик, торопливо разулся и, не снимая куртки, начал искать что-то в аптечке.
"Что случилось?" – обеспокоенно спросила Анна, подходя к нему. "У родителей проблемы со здоровьем, – коротко ответил он, доставая упаковку таблеток. – У мамы жар, у отца давление скачет. Нужно отвезти лекарства". Говорил он быстро, словно опасался лишних вопросов с её стороны. "Может, я поеду с тобой?" – предложила она, надевая пальто. "Нет, нет, – слишком резко отреагировал Сергей. – Там что-то серьёзное, инфекция. Лучше не рисковать. Я сам, быстро вернусь". Анна замерла, прижав руки к груди. Её сердце сжалось не от возникших подозрений, а от сочувствия. Ей стало жаль родителей мужа. Несмотря на их не самые тёплые отношения, они всё же были её семьей.
"Передай им мои пожелания скорейшего выздоровления", – тихо произнесла она. Сергей кивнул, положил лекарства в карман и почти выбежал из квартиры. Оставшись одна, Анна не находила себе места. Она представляла себе больную свекровь, лежащую в постели, и свекра, жалующегося на головокружение.
"Нужно им помочь", – решила она. Эта мысль возникла спонтанно, но сразу показалась правильной. Анна достала кастрюли, включила плиту и полностью погрузилась в готовку. Её руки двигались умело и уверенно. Куриный бульон, лёгкий овощной суп, запеканка, несколько пирогов. Она знала, что домашняя еда всегда эффективнее лекарств. Через пару часов кухня наполнилась аппетитными ароматами, а на столе стояли контейнеры и банки, аккуратно сложенные в сумку. Анна улыбнулась. Именно так она сможет поддержать родителей мужа. Она представляла, как свекровь удивится, увидев её на пороге с сумками еды. Возможно, это растопит лёд в их отношениях. "Я ведь стараюсь ради Сергея и ради них, – думала Анна. – Может, они наконец-то примут меня по-настоящему".
Дорога заняла менее часа. Когда машина свернула на знакомую улицу и показался дом родителей мужа, сердце Анны забилось сильнее. Она уже представляла, как войдёт в дом и скажет: "Сюрприз! Я привезла вам ужин и свою заботу".
Но у ворот её ждал первый настораживающий знак – машина Сергея во дворе. "Наверное, он ещё здесь", – подумала она. "Значит, я приехала как раз вовремя". Поднявшись по ступенькам, она заметила свет в окнах и услышала голоса изнутри – бодрые и оживлённые. Ни кашля, ни стонов, никаких признаков болезни.
Анна остановилась на пороге, её сердце дрогнуло, но она отмахнулась от странного предчувствия. "Ну и что? Может, лекарства помогли? Может, они просто держатся в присутствии сына?" Не желая терять решимости, она толкнула дверь.
Открывшаяся картина поразила её. В гостиной сидела свекровь с чашкой чая и вязанием в руках. Рядом свекор читал газету. Оба выглядели здоровыми и бодрыми.
"Анна!" – удивлённо воскликнула свекровь. "Что ты здесь делаешь?"
Анна растерянно поставила сумки на пол. "Я привезла вам еду. Сергей сказал, что вы заболели".
"Заболели?" – нахмурилась свекровь. "С чего бы?" У нас всё отлично". Анна почувствовала, как у неё похолодели руки.
"Но он… Он же говорил, что у вас температура, что вы плохо себя чувствуете…" Свекор усмехнулся и переглянулся с женой. "Понятия не имею, о чём речь, милая. Мы здоровы, как быки". Анна отступила на шаг.
Сердце забилось так сильно, что заглушало все звуки вокруг.
Сверху раздался кашель. Детский, хриплый, с тем присвистом, какой бывает у маленьких при высокой температуре. А потом голос Сергея – тихий, терпеливый, совсем не тот, каким он разговаривал дома: "Ну ещё ложечку. Одну. И спим".
Тамара Ивановна отложила вязание. Пётр Алексеевич сложил газету пополам и зачем-то стал разглаживать сгиб ладонью.
"Аня, ты сядь", – сказала свекровь.
Анна не села. Она обошла диван и пошла к лестнице, и ступеньки скрипели под ней так громко, что наверху всё стихло. В бывшей комнате Сергея, где раньше стояли гантели и коробки с инструментом, теперь была детская кровать с бортиком. На стене висел лист ватмана с наклейками-динозаврами. На стуле сушились после стирки маленькие серые носки.
В кровати лежал мальчик лет семи, с красными пятнами на щеках. Сергей сидел рядом на табуретке, в руках у него была чашка и ложка. Он обернулся, и Анна увидела на его лице не страх даже, а какую-то усталую обречённость, будто он этой минуты ждал давно и почти по ней соскучился.
"Пап, а это кто?" – спросил мальчик.
Слово упало и осталось лежать посреди комнаты.
"Сколько у него?" – спросила Анна.
"Тридцать восемь и шесть было час назад", – ответил Сергей.
Анна кивнула, развернулась и спустилась вниз. Руки у неё работали сами: она расстегнула сумку, достала банку с куриным бульоном, вынула из шкафа кастрюльку – она знала, где у свекрови кастрюльки, – и перелила туда бульон.
"Разогрейте и дайте ему. Он лёгкий, на второй воде", – сказала она Тамаре Ивановне. – "Там ещё запеканка, но ему пока не надо".
"Аня", – начал свёкор.
"Не сейчас, Пётр Алексеевич".
Она вышла, села в свой старенький "Логан" и доехала до заправки на выезде из Сосновки, где встала и просидела минут двадцать, положив руки на руль. Мимо ходили люди с канистрами. Потом она поехала домой, и всю дорогу в голове крутилась одна ерунда: она забыла у них два контейнера, хорошие, с защёлками.
Сергей вернулся в двадцать минут второго. Сел на кухне, не раздеваясь, как всегда, и Анна впервые заметила, что за девять лет он так и не научился снимать куртку в прихожей.
"Его зовут Кирилл", – сказал он. – "Ему семь. Он в первом классе, в Сосновке".
"Считать я умею", – ответила Анна.
"Аня…"
"Восемь лет назад. Это когда я по врачам ходила".
Сергей молчал долго, потом сказал:
"Её зовут Марина. Мы на объекте познакомились, в райцентре, я там полгода почти жил. Это не любовь была, это…"
"Мне неинтересно, что это было. Мне интересно, сколько".
"Что – сколько?"
"Денег. В месяц".
Он поднял на неё глаза, и Анна поняла, что этого вопроса он не ждал. Он готовился к слезам, к посуде, к "как ты мог", а она сидела и смотрела на него так, будто принимала заказ на торт.
"Двенадцать тысяч. Последние года три – пятнадцать".
Она посчитала вслух. Медленно, как считала себестоимость на работе. Получилось около миллиона двухсот. Получилась кухня, которую они брали в кредит, потому что "не хватало". Получились две поездки к морю, которые каждый год почему-то переносились. Получились его "подработки", после которых он приходил в двенадцать и всегда с пустыми руками.
И вот тут у неё задрожал подбородок – не от Марины, не от мальчика, а от этих пятнадцати тысяч, которые каждый месяц уходили из дома мимо неё, как вода из плохо закрытого крана.
"Он про меня знает?" – спросила она.
"Он знает, что у папы в городе работа".
"А твоя мать? Она семь лет знала?"
"Она с апреля его растит. Марина привезла на лето. Лето кончилось".
Анна встала, налила себе воды, не выпила и поставила стакан обратно.
"На твоём юбилее, в июле, меня в дом не пустили. Сказали – духота, посидим в беседке. Я ещё пирог тащила через весь сад".
Сергей смотрел в стол.
"Я думал, если скажу – ты уйдёшь. А потом каждый год было поздней, чем в прошлый".
"Поезжай к матери. У тебя там всё есть".
Он поехал. Утром Анна пошла на работу.
В пекарне у неё была срочная история: торт на детский день рождения, три яруса, и заказчица непременно хотела динозавров. Анна лепила динозавров из мастики шесть часов подряд, и они выходили один другого страшнее. Оля, напарница, сначала шутила, потом перестала.
"Ты чего такая?"
"У мужа сын. Семь лет".
Оля села на мешок с мукой.
"Подавай на развод. И квартиру пополам, только сразу, не тяни, они потом всё на мать переписывают".
"Квартира в ипотеке, там делить нечего, кроме долга".
"Всё равно подавай".
Анна доделала торт и сдала заказ вовремя. Заказчица прислала потом фотографию: мальчишка в бумажной короне, весь в креме, и динозавры валяются по всей тарелке. Анна смотрела на эту фотографию дольше, чем нужно.
В четверг позвонила Тамара Ивановна. Голос у неё был не виноватый – деловой.
"Приезжай в субботу с утра. Сергея не будет, он на объекте в Луговой".
"Зачем?"
"Затем, что мне поговорить надо, а по телефону я не буду".
Анна приехала. Свекровь усадила её на кухне, поставила чайник и сразу сказала:
"Извиняться я не буду. Не потому, что не виновата, а потому, что тебе от моих извинений ни холодно ни жарко".
"Хорошо".
"Я тебя не выбирала. Ты мне никогда не нравилась – слишком ты… правильная. Всё у тебя разложено, всё по полочкам, и в глаза смотришь так, будто проверяешь, чисто ли я плиту протёрла. Но за семь лет я тебе ни разу не сказала лишнего, потому что не моё это дело было. Сын нагрешил – пусть сын и говорит".
"Вы мне на юбилее детей желали", – сказала Анна.
Тамара Ивановна на секунду отвернулась к окну.
"Желала. И сама себя за язык кусала. А что мне надо было? Прийти и сказать: Аня, у Серёжи в райцентре ребёнок? Ты бы меня из дома вынесла, и правильно бы сделала".
"Вынесла бы. А теперь я это узнала стоя посреди вашей гостиной с сумкой пирогов".
"Теперь узнала", – согласилась свекровь. – "Раз уж так вышло, слушай дальше. У Кирилла в свидетельстве прочерк. Отца нет. Мать есть – Марина, у неё в райцентре новый муж и девочка полутора лет, муж на Кирилла смотрит, как на чужого кота. Она привезла его в апреле на лето, сказала – в сентябре заберу. В сентябре сказала – после Нового года. Я мальчика в школу собрала, в первый класс отвела, я ему форму покупала, я ему справки в поликлинике выбивала – по доверенности, которую она мне на год написала, спасибо и на том".
"А вам сколько лет, Тамара Ивановна?"
"Шестьдесят шесть. Колено на очереди на операцию, вызовут после Нового года. Петру семьдесят, у него давление и права он сдавать не пойдёт больше, ему врач сказал. Вот тебе вся диспозиция".
Анна молчала.
"Мне от тебя ничего не надо", – сказала свекровь. – "Мне надо, чтобы Серёжа установил отцовство. Чтобы у ребёнка на бумаге был отец. Потому что если со мной что случится, а Марина не приедет, мальчика заберут туда, куда таких забирают. А Серёжа не пошевелится, пока его кто-нибудь не поставит на рельсы. Меня он слушать перестал лет в двадцать".
"И вы решили, что поставлю его я. После всего".
"Я решила, что ты единственная в этой семье, кто доводит начатое до конца. Хоть тесто, хоть скандал".
За дверью что-то стукнуло. В кухню вошёл Кирилл – в растянутой футболке, босиком, с пластмассовым динозавром в руке. Температуры уже не было, только губы обметало.
"Здрасьте", – сказал он. – "Это ваша красная машина у калитки?"
"Моя".
"У неё сзади вмятина".
"Я в столб въехала. Зимой".
Мальчик подумал и сказал уважительно:
"Сильно въехали".
Он налил себе компота, пролил половину, вытер локтем и ушёл. Тамара Ивановна проводила его глазами.
"Он про тебя спросил тогда. Я сказала – это тётя Аня, папина знакомая".
Анна встала, взяла со стола свои контейнеры и поехала домой, ничего не пообещав.
Сергей пришёл в воскресенье вечером. Побритый, в чистой рубашке, с пакетом мандаринов, как будто они поссорились из-за пустяка и теперь надо просто переждать.
"Ань, ну сколько можно. Я не могу у матери, там тесно, я на раскладушке".
"Впиши его в свидетельство".
Он поставил мандарины на стол.
"Это как ты себе представляешь? Это суд, это заявление, это Марину надо уговорить. Она мне сразу алименты повесит, официальные, с процентами, и на работе узнают, у нас же бухгалтерия – одна баба и восемь ушей".
"Ты и так платишь".
"Я плачу, когда могу. А будет – когда обязан".
"Именно", – сказала Анна.
"Мать тебя накрутила".
"Твоя мать мне первый раз в жизни сказала что-то прямо. Мне даже понравилось".
Сергей ходил по кухне, брал в руки то полотенце, то солонку. Потом остановился.
"А если я сделаю – ты меня обратно пустишь?"
Анна долго не отвечала. Ей хотелось сказать "нет", и ей хотелось сказать "да", и обе версии казались одинаково нечестными.
"Тогда поговорим", – сказала она.
Он сделал. Медленно, с пробуксовкой, но сделал. Съездил в райцентр к Марине – два раза, второй с бутылкой коньяка для её мужа. Марина, услышав про официальные алименты, подобрела и согласилась подать заявление вместе с ним, без всякого суда. Потом были очереди, потом бумажка потерялась, потом Сергей неделю не мог отпроситься с объекта.
И каждый раз он приезжал к Анне и отчитывался. Как перед мастером. "Съездил". "Подали". "Через месяц готово будет". Он стоял в дверях, ждал, и Анна ловила себя на том, что должна его похвалить.
В начале декабря он приехал довольный.
"Всё. Он теперь Кирилл Сергеевич. Марина сказала – весной, как с квартирой решат, заберёт его к себе. Так что видишь, всё само рассосалось".
"Рассосалось", – повторила Анна.
"Ну а что? Ребёнок при матери, я плачу, мать моя отдохнёт. Все живы".
Через неделю Анна поехала в Сосновку – привезла Тамаре Ивановне мазь, которую та просила купить в городской аптеке, и заодно продукты. Сергей был там, чинил во дворе снегоуборочную лопату. Кирилл крутился рядом, подавал ему то отвёртку, то не ту отвёртку, и болтал без остановки – про школу, про то, что Артём из второго "Б" ест снег, про то, что если динозавру отпилить хвост, он упадёт.
Сергей смеялся, поднимал его за подмышки, сажал на поленницу. Целый час. Потом у него зазвонил телефон, он отошёл к калитке, поговорил, вернулся и сказал: "Ладно, мужик, я поехал, у меня объект". И уехал.
Кирилл постоял у калитки, потом вернулся в дом и стал смотреть мультики.
Вечером Анна спросила Сергея по телефону:
"Если Марина весной не заберёт – ты его к нам возьмёшь?"
Он даже не помолчал.
"Куда, Ань? У нас двушка, ипотека, я вообще дома не бываю. Матери он в радость, она без него завоет. Зачем ломать то, что работает?"
"Понятно".
"Ты чего опять?"
"Ничего. Спокойной ночи".
Она положила трубку и ещё сидела в темноте на кухне, где стояла кухня в кредит, купленная на деньги, которых им не хватало.
Заявление на развод Анна отнесла двадцатого декабря. Сергей приехал скандалить – первый раз за всё время по-настоящему кричал, и в крике его была настоящая, незаёмная обида:
"Я всё сделал! Всё, что ты сказала! Я семь лет прятал, а тут за месяц всё вывернул наизнанку – ради чего?"
"Ради меня", – сказала Анна.
"А ради кого ещё?!"
Вот в этом и было всё дело, но объяснять ему это было бессмысленно, потому что он не притворялся. Он правда не понимал, чем плох его ответ.
"Серёж, я на тебя зла не держу", – сказала она, и это было наполовину неправдой. – "Я просто не хочу больше быть человеком, которому ты отчитываешься".
Она сняла однушку на Речной, в двух остановках от пекарни. Ипотеку и квартиру решили пока не трогать – платить продолжали пополам, и Оля называла это глупостью, и, наверное, была права.
Двадцать шестого января позвонила Тамара Ивановна.
"Вызвали на колено. Ложусь в понедельник, десять дней минимум, потом ещё ходить учиться. Пётр один не справится – он и кашу-то варит через раз, а мальчику в школу к восьми".
"А Марина?"
"Марина сказала – у неё маленькая с отитом. Я не спорила".
"А Сергей?"
В трубке помолчали.
"У Сергея объект в Луговой до марта. Он предложил денег на няню. Я ему сказала, куда идти с его няней".
Анна взяла на работе десять дней за свой счёт – в январе заказов мало, Оля обещала прикрыть.
Первые три дня были ужасные. Кирилл проверял её на прочность методично, как хороший инженер: не ел, терял варежки, в среду заявил, что бабушка разрешает мультики до ночи, а в четверг, когда Анна выключила телевизор, сказал ей ровно то, что должен был сказать:
"Ты мне вообще никто. Ты не моя мама".
"Не мама", – согласилась Анна. – "Прописи всё равно писать".
Он писал их со страданием на лице, высунув язык, и нажимал на ручку так, что бумага рвалась. Пётр Алексеевич сидел в кресле с газетой и делал вид, что ничего не слышит, а потом сказал в пространство: "Серёжка так же писал. Тетрадки насквозь".
В пятницу вечером Анна дочитала ему главу про мальчика и собаку, закрыла книжку и встала. Кирилл лежал, натянув одеяло до носа.
"А ты завтра тоже тут будешь?"
"Завтра – буду".
Он подумал.
"Тогда прописи потом".
"Потом", – сказала Анна и пошла вниз мыть посуду.
