А когда полицейские добралась до их дома, то побледнели, увидев то, что лежало на кухне.
В приёмном отделении сначала подумали, что ребёнок просто играет, что это у нее куклы. Когда увидели у нее в руках два новорождённых близнеца.
Девочка была босой, дрожала от холода, а её платье покрывала пыль. На руках и коленях виднелись царапины, ладони кровоточили от волдырей. Она несколько километров шла до больницы.
— Пожалуйста, помогите, — прошептала она. — Мои братья не просыпаются.
Медсестра взяла одного из малышей. Его кожа была пугающе холодной.
— Где твоя мама?
Девочка долго молчала, потом ответила:
— Моя мама спит уже три дня.
— Она не просыпается?
Ребёнок покачал головой.
— Не двигается и не открывает глаза. А вчера малыши перестали плакать.
В больнице началась суета. Близнецов уложили под обогревающие лампы, дали кислород, а сотрудники сообщили в полицию и социальную службу.
— Как далеко ты прошла? — спросил врач.
— От нашего дома, — тихо ответила девочка.
— Мама сказала, что если с ней что-нибудь случится, я должна привезти детей сюда. Врачи помогают людям.
— А где твой отец?
Девочка опустила глаза.
— У меня нет папы.
По щеке скатилась слеза.
— Я обещала вернуться за мамой… Но сначала должна была спасти братьев.
Полицейские отправились по её указаниям и вскоре нашли покосившийся синий почтовый ящик. Дверь дома была приоткрыта.
Один из полицейских вошёл внутрь. Через несколько секунд он остановился и побледнел, увидев на кухонном столе лежавший рядом с рукой женщины лист бумаги.
— Что это, чёрт возьми?.. — выдохнул он.
В самом верху записки были написаны три слова:
«Пожалуйста, простите меня»...
Дальше шло мелко, в две строчки на одной линейке, как пишут, когда экономят бумагу.
«Настя, ты всё сделала правильно, если это читают чужие люди.
Мальчиков зовут Гриша и Лёша. Гриша с родинкой на плече, чтобы не путали.
Родились 14 октября, дома, я сама. Никого не было, кроме Насти.
Мне говорили в больнице, что нельзя. Я не послушала. Это только моя вина, ничья больше.
Позвоните моей сестре, Ольге. Номер в тетради на подоконнике, на первой странице.
Оля, не разделяй их. Пожалуйста. Настя без них не сможет.
Прости, что не позвонила раньше. Мне было стыдно».
Полицейского звали Роман Ильич, он работал третий год и сначала не понял, отчего ему так нехорошо. Потом понял. Записка была написана другой ручкой, чем последние строчки, и лежала не под рукой, а рядом — женщина её достала и положила на видное место. Она знала, что будет.
На столе, кроме записки, лежали свидетельство о рождении Анастасии Мельниковой, полис, паспорт, тетрадь в клетку и три тысячи рублей, придавленные солонкой.
— Она готовилась, — сказал Роман Ильич напарнику. — Понимаешь? Она заранее девочку научила, куда идти.
На печке стояла кастрюля с водой. Печка была холодная. У стены — две пустые банки детской смеси и одна початая, рядом бутылочка с соской, вымытая, поставленная вверх дном на полотенце. Так, как её ставил бы взрослый. Так, как, наверное, показала мать.
Врач скорой позже написал в заключении предварительно: тромбоэмболия. Веру Мельникову увезли из дома в половине шестого, когда уже темнело, и соседка с другой стороны улицы вышла к калитке в накинутой на плечи куртке и всё спрашивала, что случилось, что случилось, а потом сказала:
— Я думала, они уехали. Свет вечером не горел.
Ольге позвонили в четверть седьмого, она стояла в очереди на кассе с корзиной, где были помидоры, творог и стиральный порошок. Номер был незнакомый, с городского.
Она выслушала, сказала «да», сказала «я поняла», потом ещё раз «я поняла», и женщина на том конце спросила, есть ли у неё возможность приехать в больницу сегодня.
— Сегодня, — сказала Ольга.
Она вышла из очереди, поставила корзину на пол у стойки с шоколадками и пошла к выходу. Уже на улице вспомнила про корзину, вернулась, извинилась перед кассиршей и ушла.
В машине она позвонила Сергею и не смогла сразу сказать. Он подумал, что она попала в аварию.
— Оля! Оля, что?
— Вера умерла.
Он помолчал.
— Когда?
— Три дня назад. Или четыре. Её только сегодня нашли.
— Как нашли?
— Настя пошла в больницу. Пешком. С малышами.
— С какими малышами?
Вот тут Ольга поняла, что он не знает. Она сама узнала о двойне летом, от Веры, по телефону, в тот последний разговор, когда они наговорили друг другу столько, что потом невозможно было позвонить первой. Сергею она сказала только, что сестра беременная и дура. Про больницу, про кардиолога, про то, что Вере прямо сказали — с её сердцем двойню она не выносит, — Ольга не рассказывала никому. Она тогда кричала в трубку так, что охрип голос. Вера ответила: «Оля, я уже всё решила», и положила трубку.
— Двойня, — сказала Ольга. — Мальчики. Им одиннадцать дней.
Настю она увидела в детском отделении, в чужой пижаме с медвежатами, слишком большой. Ноги у девочки были в бинтах. На тумбочке лежали печенье и сок, нетронутые.
Ольга не была здесь два года. Настя её узнала, но не бросилась и не заплакала. Она посмотрела и спросила:
— Ты приехала за нами?
— Я приехала, — сказала Ольга.
— За нами?
Ольга села на край койки. Койка скрипнула.
— Как ты дошла-то, — сказала она.
— По дороге. Мама говорила, всё время по дороге, никуда не сворачивать. Я сворачивала, только когда машины. Их надо было по одному нести, — сказала Настя деловито. — Я одного положу в траву и второго отнесу, потом за первым. Так медленно получалось. Потом я догадалась положить одного в куртку и завязать.
— Настя.
— Мама встала утром и села. И сказала, чтобы я слушала. Потом она легла на стол. Я думала, она отдыхает.
Ольга взяла её за руку. Ладонь была в мази, скользкая.
— Я ей обещала, что вернусь, — сказала Настя. — А мне не разрешают домой.
Близнецов держали в другом корпусе. Ольгу к ним не пустили, только показали через стекло: два свёртка под лампой, у одного трубочка в носу. Врач сказал: обезвоживание, переохлаждение, вес ниже, чем должен быть, но дети крепкие, сердце и лёгкие в порядке, будем выхаживать. Потом сказал:
— Вы понимаете, что их юридически нет?
— Как нет?
— Нет свидетельств о рождении. Роды домашние, без медицинской помощи, свидетелем была семилетняя девочка. Мы можем дать справку, что дети поступили к нам, и всё. Регистрацию будете устанавливать через суд. Иначе они никто: ни фамилии, ни СНИЛСа, ни полиса.
Ольга смотрела через стекло и почему-то думала про солонку, которая придавила три тысячи рублей. Ей потом рассказал Роман Ильич, когда она подписывала бумаги, — сказал, что дом закрыли, ключ у участкового, и что деньги приложены к описи.
Дома Сергей ждал её на кухне, с телевизором без звука.
— Их куда денут? — спросил он.
— Настю могут отдать мне сразу. Предварительная опека, я родственница. Малышей — когда выпишут. Тоже мне, если я успею собрать документы.
— А если не успеешь?
— Дом ребёнка. Потом приёмная семья. — Она налила воды, но не выпила. — Мне женщина из опеки сказала, у них есть очередь на младенцев. На здоровых младенцев — очередь. Особенно на двойню, представь. А на семилетнюю не очередь.
Сергей выключил телевизор.
— Оля, у нас двушка съёмная.
— Я знаю, что у нас.
— Мы полтора года собираем на первый взнос. У меня в ноябре сделка, ты помнишь? Я под неё всё подстроил.
— Помню.
— Возьми девочку, — сказал он. — Настю возьми, я не спорю, она наша, я вообще не против. Но троих я не могу. Оля, я не смогу троих. Я честно говорю, а не выкручиваюсь. Я не хочу через год орать на них и себя ненавидеть.
Ольга кивнула. Она мыла один и тот же стакан долго, слишком долго, потом поставила его в сушку.
— Она мне написала, чтобы я их не разделяла.
— Она тебе написала. — Сергей сказал это тихо, но с нажимом. — Оля, она тебе не звонила полгода. Она с двойней рожала дома одна, потому что ей было стыдно. Ей врачи говорили. И теперь она тебе написала.
— Да.
— И всё? «Да»?
— А что ты хочешь, чтобы я сказала? — Ольга обернулась. — Что она виноватая? Она виноватая. Я ей это уже прокричала в июне, могу ещё раз, только в трубку теперь никто не дышит.
Он взял сигареты и вышел на балкон. Курил он редко, только когда не знал, что делать.
Похороны были в среду, в Пановке, тридцать восемь километров от города. Пришли восемь человек: две соседки, женщина из сельсовета, бывшая напарница Веры с пекарни, мужчина в спортивной куртке, которого Ольга не знала, и ещё какие-то дальние. Настю не привезли — врач не разрешил, ноги ещё не зажили.
Мужчина в спортивной куртке подошёл к Ольге у ворот кладбища.
— Я Костя, — сказал он. — Мне участковый звонил.
Ольга посмотрела на него внимательно. Он был лет на десять младше, чем она ожидала, и держал в руках пакет.
— Это их отец?
— Ну. — Он переложил пакет из руки в руку. — Я не знал, что двое. Я вообще думал, она это… решит по-другому. Я деньги оставлял.
— Сколько?
— Что?
— Сколько оставляли?
Он не ответил.
— Я на вахте, — сказал он. — Через десять дней вылет, у меня контракт. Я вам вот привёз, — он протянул пакет. Внутри были подгузники и две банки смеси. — Вы скажите, куда переводить, я буду.
— Их надо через суд регистрировать, — сказала Ольга. — Если вы напишете, что вы отец, вы будете отец. С фамилией, с алиментами и со всем.
Костя смотрел куда-то на ограду.
— Я не могу, — сказал он наконец. — У меня там своё. Жена не в курсе. Вы не думайте, я не сволочь, я просто… не могу.
Он уехал через полчаса на белой машине. Смесь Ольга взяла. Потом уже, в городе, поймала себя на том, что не выбросила пакет и не отдала — держала на верхней полке, как будто это что-то доказывало.
Опека была в старом здании с крашеными панелями и объявлением о графике приёма. Женщину звали Марина Петровна, у неё была папка Веры, папка Насти и пустая папка на близнецов, где лежала одна справка.
— Настю оформляем на этой неделе, — сказала она. — С мальчиками сложнее. Смотрите: пока нет решения суда, у детей нет документов. Опека без документов не оформляется. Из больницы их выпишут через две-три недели, максимум через месяц. И их надо будет куда-то передать.
— В дом ребёнка.
— Да. И это нормально, это не приговор, это временно. Но у нас есть люди с готовым заключением, которые ждут. И если они напишут заявление, а у вас будет судебный процесс в самом начале… — Марина Петровна сняла очки. — Я не пугаю. Я говорю, как есть. Родственникам мы отдаём предпочтение, но не бесконечно.
— Что мне сделать?
— Заявление в суд об установлении факта рождения. Больница даст, что дети поступили в такой-то день, такого-то возраста, экспертиза установит примерную дату родов. Девочку допросят, скорее всего в присутствии педагога-психолога. Дальше — жильё, справки, доход, медкомиссия. Вы вдвоём с мужем?
Ольга помолчала.
— Я одна, — сказала она. — По документам одна, я оформляю на себя.
— Жильё съёмное?
— У них дом. У Веры дом, в Пановке, от бабушки. Он теперь детский.
— То есть жильё есть. — Марина Петровна что-то записала. — Работа?
— Бухгалтер. Могу удалённо частично, но не всё.
— Тридцать восемь километров каждый день?
— Я посчитаю, — сказала Ольга.
Она считала три вечера. Открывала приложение банка, закрывала, снова открывала. Печку в доме надо было чистить, окно на кухне не закрывалось на зиму, воду носили из колонки, а в комнате, где стояла Верина кровать, пахло сыростью, потому что дом четыре дня стоял нетопленый и ещё неизвестно сколько до этого.
Сергей приехал с ней в Пановку в субботу. Он молча обошёл дом, потрогал стену за печкой, потыкал раму, потом сел на крыльцо.
— Тут электрику всю менять, — сказал он. — И трубу. Это не на выходные, Оля. Это на всю зиму, и с деньгами.
— Я знаю.
— Ты не знаешь. Ты в этом не разбираешься.
— Тогда объясни.
Он объяснил: что вводной кабель старый, что печку надо смотреть с человеком, который в этом понимает, что топить придётся два раза в сутки, а с младенцами она физически не встанет к печке в пять утра. Он говорил спокойно и подробно, и Ольга слушала и записывала в заметки на телефоне, и в какой-то момент оба поняли, что он уже помогает.
— Я не переезжаю, — сказал Сергей. — Оля, я в деревню не поеду. У меня работа в городе, у меня сделка, у меня всё в городе.
— Я тебя не заставляю.
— Ты меня и не спрашивала.
— Я спрашивала. — Она села рядом на крыльцо. — Ты сказал: двоих не смогу. Я тебя услышала и не спорю. И не буду потом вспоминать.
— Будешь.
— Не буду.
Он усмехнулся, невесело.
— Знаешь, что самое смешное? Я к Настьке нормально. Мне её жалко до тошноты. Я бы её взял и всё. Я бы её в школу возил. — Он потёр лицо. — А эти двое — они как будто не Верины даже. Они как обстоятельство.
— Они не обстоятельство. Их зовут Гриша и Лёша.
— Ты их не видела ни разу вблизи.
— Видела через стекло. Гриша с родинкой.
Они посидели ещё. Потом Сергей встал, привёз из машины саморезы и всё-таки закрутил раму на кухне, чтобы не хлопала.
Настю выписали в пятницу. Ольга привезла её сначала в город, в съёмную двушку, где Настя ела макароны, сидела в комнате на полу и раскладывала журналы. Спала она плохо. Просыпалась в три ночи и шла к дверям.
— Ты куда?
— Проверить.
— Кого?
Настя стояла в коридоре и молчала.
— Их тут нет, Настя. Они в больнице, врачи с ними всю ночь. Помнишь, я тебе показывала лампу?
— Я всё равно проверю, — сказала Настя.
Она проверила пустую комнату и легла обратно.
В понедельник Ольга написала заявление на увольнение, потом переписала — договорилась о переводе на полставки удалённо, потом директор сказал, что полставки удалённо ему не нужны, нужен человек в офисе, и Ольга всё-таки уволилась. Ей выплатили компенсацию за отпуск, и это были почти все деньги на трубу и электрика.
Заявление в суд подала через неделю. Судья попался неторопливый, но не вредный. Заседание назначили на конец ноября.
Малышей выписали раньше — двадцать первого. Ольга приехала к восьми утра с двумя автолюльками, взятыми у бывшей коллеги, и с папкой, где не хватало решения суда. Марина Петровна встретила её в коридоре.
— Пойдёмте, — сказала она. — Я договорилась. Оформляю вас как временного опекуна по факту установления родства с матерью, по девочке уже есть, по мальчикам сделаем актом. Меня, скорее всего, за это будут ругать. Но я подписала.
— А те люди? Из очереди?
— Я им сказала, что у детей есть тётя, которая уволилась с работы и живёт в их доме. — Марина Петровна открыла дверь. — Они спросили, надёжная ли тётя. Я сказала, что не знаю.
Первую неделю в Пановке Ольга не помнила по дням, только по кормлениям. Гриша просыпался в час и в четыре, Лёша — в два и в пять, и они категорически не желали синхронизироваться. Печку топил сосед Николай Иванович, потому что у Ольги в первый раз дым пошёл в комнату. Электрик приехал через семь дней, взял двадцать одну тысячу и сказал, что летом надо будет менять ещё и щиток.
Настя пошла в школу в Пановке, во второй класс — она пропустила почти два месяца, читала хуже других и очень стеснялась. Зато считала лучше всех и на второй день подралась с мальчиком, который сказал, что у неё мамы нет.
— Он первый, — сказала Настя.
— Я не спорю. Только руками не надо.
— Он сказал, что ты не мама.
— Так я и не мама.
Настя посмотрела на неё исподлобья.
— Я знаю, — сказала она. — Я не про это.
Она вообще много помогала: держала бутылочку, приносила подгузники, знала, кто из них Гриша, даже когда родинку не было видно. Иногда Ольга ловила её на том, что девочка стоит над кроваткой и просто смотрит, как поднимается одеяльце.
— Настя, они дышат.
— Я вижу.
Сергей приезжал по субботам. Привозил воду в канистрах, потому что колонка замерзала, привёз обогреватель, потом стеллаж, потом сам его собрал. Один раз остался ночевать, и они лежали в темноте, слушая, как в соседней комнате возится Лёша, и Ольга ждала, что Сергей скажет что-нибудь про квартиру, про взнос, про то, что она решила без него. Он сказал:
— У тебя рука холодная.
И взял её руку в свои, и держал, и ничего не сказал больше. Утром он уехал в семь, потому что у него была смена. В следующую субботу не приехал, позвонил. И через одну — тоже позвонил. В декабре он сказал, что снял однушку у работы, потому что двушка на одного — это глупость, и Ольга согласилась, что глупость. Про то, что это значит, они не говорили. Оба поняли, но говорить не стали, потому что тогда пришлось бы называть словами, а слова были некрасивые.
Суд был двадцать восьмого ноября. Настю спрашивали при психологе; она рассказала, как мама сидела в тазу, как потом сказала «дай полотенце», как малыши закричали по очереди, и как мама велела запомнить: этот Гриша, у него родинка. Судья слушала и не перебивала. Решение вынесли в тот же день. В свидетельствах о рождении в графе «отец» поставили прочерк, фамилию записали Мельниковы, мать — Мельникова Вера Андреевна.
Ольга получила два свидетельства на руки третьего декабря и, выйдя из ЗАГСа, села в машину и просидела двадцать минут, не заводя. Потом поехала в магазин и купила сгущёнку, потому что Настя просила.
В январе приехала комиссия из опеки — плановая, две женщины и Марина Петровна. Смотрели дом, спрашивали про печку, про врача, про питание, заглянули в холодильник и в комнату, где стояли две кроватки и Настина раскладушка. Записали, что нужен отдельный спальный место для девочки нормальный, не раскладушка.
— Будет, — сказала Ольга. — В феврале.
— Вы работаете?
— Веду две фирмы, удалённо. И ещё одну с марта.
— Помощь есть?
Ольга подумала.
— Сосед печку смотрит. И муж возит воду, когда колонка встаёт.
— Муж с вами не живёт, — уточнила одна из женщин, глядя в бумаги.
— Нет.
— Отношения сохраняются?
— Мы не развелись, — сказала Ольга.
Женщина хотела ещё что-то спросить, но Марина Петровна закрыла папку.
Вечером, когда все уехали, Настя спросила:
— Дядя Сережа теперь не приедет?
— Приедет. В воскресенье.
— А жить не будет.
— Не будет.
— Из-за нас?
Ольга поставила бутылочку в кастрюлю с водой и повернулась к ней.
— Из-за меня, — сказала она. — Я так решила, а он по-другому. Он не плохой, Настя. Просто мы разного хотим.
Настя подумала.
— А ты чего хочешь?
— Чтобы вы трое были в одном месте.
— И всё?
— На этот год — всё, — сказала Ольга. — Дальше посмотрим.
Ночью Гриша заплакал в четверть второго. Ольга встала, взяла его, села на табуретку у печки, где теплее, и, качая, посмотрела в сторону раскладушки.
Настя не проснулась. Впервые с октября она не встала проверить.
