После жалобы очередного пациента главврач вызвал её в кабинет.
— Отныне ты будешь обычной санитаркой и будешь просто купать пациентов.
— Но почему вы так поступаете со мной? — пыталась возразить медсестра.
— Пациенты постоянно жалуются, что ты всё время сидишь в телефоне, смотришь в экран.
— Да, просто у меня больная дочь, я должна знать, как она себя чувствует.
— Мне плевать. Сделай то, что я сказал, или можешь писать заявление об увольнении.
Медсестре пришлось согласиться. В первый же день ей велели пойти в палату к молодому парню и помыть его в ванной.
Парень полностью потерял подвижность, мог двигать только шеей и глазами. Последние годы он не двигался вообще.
Она вошла в палату, посмотрела на парня и с трудом помогла санитару дотащить его до ванной. Набрала воду, проверила температуру, добавила немного пены и начала аккуратно мыть его. Всё было тихо, только звук воды и её вздохи.
Но вдруг медсестра увидела кое-что, от чего была в ужасе...
— О, Боже, такого не может быть..
Сначала она решила, что это тень от пены. Провела ладонью, разогнала воду — тень осталась. Повязка, которая только что была у него на крестце, отошла и плавала рядом серым лоскутом. Под ней была дыра размером с детский кулак, с чёрными краями, а на дне что-то белое, и это белое было костью.
Марина села на бортик прямо в мокром халате.
— Гена! — крикнула она в коридор. — Гена, иди сюда!
Санитар пришёл не сразу, с полотенцем на плече, посмотрел на воду, потом на парня.
— Ну.
— Что «ну»? Ты его в ванну зачем потащил?
— Так велели помыть. Я мою, что дают, — сказал Гена. — А это у него давно. Год, наверное. Или больше.
— Год?
— Марин, ты чего кричишь-то. Ему не больно. У него там ничего не чувствует.
Парень до этой минуты молчал. Она вообще думала, что он не говорит. А он повернул голову, насколько мог, посмотрел на неё и сказал тихо, на выдохе, короткими кусками:
— Долго вы. Вода стынет.
Голос был обычный. Молодой, чуть сиплый. Марина потом много раз вспоминала, что испугалась в тот момент не столько раны, сколько этого голоса.
Вытаскивали вдвоём, на простыне, и она всё время боялась, что уронят. Уложили на каталку на бок, подложили валик. В перевязочной она взяла всё, что было: хлоргексидин, салфетки, пелёнку. Обработала, закрыла как смогла. Рука у неё дрожала, и она злилась на себя за это.
— Тебя как зовут?
— Кирилл.
— Кирилл, тебе температуру мерили сегодня?
— Мне мерили в среду. Или во вторник.
Она сходила за градусником. Тридцать семь и восемь.
Потом Марина открыла лист ухода. Записи были аккуратные, каждый день, одним почерком и одной пастой: «Кожные покровы чистые, пролежней нет. Профилактическая обработка проведена. Положение меняется каждые два часа». И подпись. И так — страница за страницей, назад, до июня.
Валентина Петровна, старшая, зашла за журналом и увидела, как та листает.
— Марин.
— Валентина Петровна, у него крестец до кости.
— Я знаю.
— Знаете?
— Я тут двенадцать лет, — сказала старшая спокойно. — У меня тридцать коек и две санитарки на этаж. Ты сейчас положи журнал и иди домой, у тебя смена кончилась в семь.
— А кто это писал?
— Все писали. И ты бы писала.
Марина ничего не ответила. Она пошла в сестринскую, взяла двойной лист, и до половины девятого сидела и писала докладную. Написала дату, время, что при проведении гигиенической процедуры обнаружена рана в области крестца примерно восемь на шесть сантиметров, с некрозом, дно раны — плотное белое образование, вероятно кость, отделяемое с запахом, температура тела 37,8. Написала, что на левой пятке участок чёрного цвета. Написала, что записи в листе ухода не соответствуют тому, что она видела. Переписала набело, сделала копию у Люды в приёмной и попросила зарегистрировать входящим.
— Тебе оно надо? — спросила Люда, не глядя.
— Номер поставь, пожалуйста. И дату.
Люда поставила. Марина сложила свою копию вчетверо и убрала в сумку, и вот с этой минуты уже нельзя было сделать вид, что она ничего не видела.
Главврач вызвал её на следующий день в двенадцать. Сергей Аркадьевич не кричал. Он положил её докладную перед собой, разгладил ладонью и долго молчал.
— Ты понимаешь, что ты сделала?
— Я написала, что увидела.
— Ты написала бумагу с входящим номером. Теперь я обязан её отработать. Теперь будет комиссия, страховая снимет с нас оплату за этот случай, будет проверка по всему отделению, и найдут не один такой крестец, а четыре. И дальше что?
— Дальше их будут лечить.
— Дальше отделение переведут в статус «на реорганизацию», — сказал он. — А тридцать человек, которых никто не забирает домой, поедут в область, за двести километров. К ним и сюда-то ездят раз в месяц.
— Сергей Аркадьевич, у него кость видно.
— Я это прочитал, — он постучал пальцем по листу. — Я хирурга позову. Перевязки нормальные назначу. Матрас поищу. Но ты пойми одну вещь: ты санитарка. Санитарка не пишет в докладных слово «некроз».
— Я медсестра.
— Ты медсестра по диплому. По приказу ты санитарка с прошлого понедельника. И телефон свой, будь добр, убери в шкафчик.
Марина вышла и в коридоре у окна всё-таки достала телефон. На экране была кривая — сахар у Даши полз вниз, 4,1 со стрелкой. Она написала матери: «Дай сок, полстакана». Сзади подошёл Сергей Аркадьевич, и она даже не стала прятать, просто повернула экран.
— Это дочь. Восемь лет, диабет. Сенсор передаёт на телефон.
Он посмотрел на график секунды три.
— В сестринской смотри. Не при пациентах.
И ушёл. Про докладную больше в тот день не сказал ничего.
Дома Даша сидела на кухне с соком и мультиками, бабушка Нина Фёдоровна варила гречку и опять рассказывала, что сенсор отклеивается от воды и что надо клеить сверху пластырь. Сенсор стоил четыре с половиной тысячи и держался две недели. Алименты приходили когда придут. Марина ела гречку стоя и думала не про деньги, а про то, что человек лежал в этой палате, слышал, как санитарка пишет в лист «пролежней нет», и молчал.
Хирург пришёл в четверг. Павел Игоревич из второй хирургии, немолодой, в шлёпанцах на босу ногу. Посмотрел, поднял пинцетом край, хмыкнул.
— Четвёртая стадия. Некрэктомия нужна, и не одна. Пятку тоже смотреть. Дальше — как пойдёт, может, закроем лоскутом, может, нет.
— Берёте? — спросила Марина.
— Беру, если он согласится. Ему двадцать четыре, он в сознании, он дееспособный. Мать тут никто. Решает он.
Кирилл слушал всё это, глядя в потолок.
— Не согласен, — сказал он.
Павел Игоревич не удивился. Он сел на край соседней кровати, спросил, давно ли болит голова, сильно ли потеет по ночам, и Кирилл ответил, что голова раскалывается почти каждый день, часа по два, и что это началось весной. Хирург объяснил, что это от раны, что организм так реагирует, что дальше будет хуже и, скорее всего, кончится сепсисом. Кирилл сказал: «Понял». И больше ничего.
Отказ оформили как положено, комиссионно, тремя подписями. Марина стояла в дверях и не имела права ни в чём расписываться.
Тамара Ивановна приехала в воскресенье, как всегда, с киселём в банке и с пакетом яблочного пюре. Мать у Кирилла была невысокая, сильно располневшая, с распухшими кистями. Работала вахтёром через двое суток и мыла три подъезда.
Марина поймала её в коридоре и сказала прямо.
— Вы знаете, что у него на крестце?
— Знаю. Ранка.
— Это не ранка.
— Мне Геннадий говорил, что подживает, — сказала Тамара Ивановна. — Я же плачу ему. Пять тысяч в месяц плачу, отдельно, чтобы переворачивал и присматривал. Я не задаром прошу.
— Он не переворачивал.
Женщина поставила банку с киселём на подоконник и долго её переставляла с места на место.
— Что вы от меня хотите? — сказала она наконец, и голос стал злым. — Чтобы я его домой забрала? У меня четвёртый этаж и лифта нет. Я его туда как подниму? Я его тут-то не могу перевернуть, у меня спина, я в марте два дня лежать не могла. Вы приходите на смену и уходите, а я пять лет.
— Я не про забрать. Я про то, что деньги вы платите зря.
— Так что мне теперь, не платить?
— Не платите.
Тамара Ивановна ушла в палату и сидела там час. Что она говорила сыну, Марина не слышала. Гене она в тот день денег не дала, и он к вечеру всё понял.
— Ты вот прям молодец, — сказал он Марине в бытовке. — Ты у человека пять тысяч из кармана вынула и довольная.
— Ты их за что брал?
— За то, что я его один поднимаю. Ты сама попробуй сто раз в сутки. У меня грыжа, между прочим.
— Гена, ты писал в листе, что переворачиваешь.
— Не я писал, — сказал он и отвернулся к чайнику. — Я вообще писать не обязан.
Формально он был прав. Писала Валентина Петровна, потому что если бы она не писала, отделение бы завалили запросами, а людей от этого не прибавилось бы. Марина понимала это всё головой и всё равно не могла с этим сидеть за одним столом.
Она стала делать просто. В свою смену переворачивала его сама, каждые два часа, и вешала над кроватью лист А4 с расчерченными временами, и после каждого раза ставила галочку своей ручкой. Первые дни Кирилл терпел молча. На четвёртый сказал:
— Не надо.
— Что не надо?
— Меня. Крутить.
— Надо.
— Я просил, — сказал он. — Ещё в прошлом году просил. Не трогайте, я не хочу. Меня будят, меня переворачивают, надо мной стоят, из меня катетер торчит. Я не человек, я работа. Восемь часов у одного работа, потом у другого работа.
— И тебе разрешили не быть работой.
Он усмехнулся углом рта. У него, оказывается, была нормальная человеческая усмешка.
— Разрешили.
Марина села на табурет рядом. За окном мужики разгружали кислородные баллоны и матерились.
— Слушай. Я тебя уговаривать жить не буду, — сказала она. — Я не умею и не собираюсь. Но у тебя из спины дыра растёт. Ты через полгода сгоришь от заражения, за неделю, с температурой сорок, в бреду. Это не тихо. Это очень некрасиво.
— А вы уже видели?
— Видела. Дважды.
Он помолчал.
— Тогда помогите по-другому, — сказал он спокойно, будто просил передать воду. — У вас доступ есть.
— Нет.
— Я же не смогу сам.
— Нет, Кирилл. И не проси больше, я тебе один раз ответила.
Она встала, поправила ему валик под коленом и вышла, и в коридоре зачем-то долго мыла руки, хотя уже мыла.
Он не разговаривал с ней неделю. Марина всё равно приходила, переворачивала, ставила галочки, обрабатывала. Приносила из дома старый Дашин планшет, оставляла на тумбочке с включённой аудиокнижкой, потому что сам он на кнопку нажать не мог, а книжка играла, пока не сядет. В первый раз она поставила какой-то детектив, во второй он сказал через плечо: «Только не этого. Он воет». Значит, слушал.
В конце октября у него было тридцать восемь и четыре, два дня подряд, и голова, от которой он мычал. Марина сидела с ним ночную, меняла холодное на лоб и звонила дежурному в третий раз.
Утром он сказал:
— Зови своего хирурга.
— Ты уверен?
— Нет. Но голова у меня уже второй месяц. Мне надоело.
— Хорошо.
— Только уговор, — он подождал, набрал воздуха. — Как вернусь. Вывезешь меня на улицу. Я улицу три года не видел. Ни разу.
— Это как я тебя вывезу?
— Придумаешь. Ты вон бумажки писать умеешь.
Согласие оформляли в тот же день, при заведующей и Павле Игоревиче, под запись, потому что подписать он не мог. Тамару Ивановну вызвали телефоном, она приехала с работы в халате, села в коридоре и просидела всю процедуру, не заходя.
В хирургии его продержали одиннадцать дней. Некрэктомия, потом ещё одна. Лоскутом закрывать не стали — сказали, рано, надо чтобы сначала пошли грануляции, а для этого нужен белок, нужно давление на рану снять и нужно, чтобы его действительно переворачивали, а не писали об этом.
Противопролежневый матрас Тамара Ивановна взяла в рассрочку в магазине медтехники, одиннадцать тысяч, по тысяче в месяц. Ровно те деньги, которые раньше уходили Гене. Она сама привезла его на такси и сама тащила коробку по лестнице, потому что Гена в тот день был на другом этаже и не торопился.
Отделение никто не закрыл. Комиссия была, но своя, внутренняя: проверили листы ухода по всем палатам, нашли ещё троих, назначили перевязки, купили две функциональные кровати из тех денег, которые уже были заложены на ремонт душевой. Душевую не сделали. Сергей Аркадьевич на пятиминутке сказал, что «случай разобран, виновные предупреждены», и посмотрел куда-то поверх голов. Валентине Петровне объявили замечание. Марину не вернули в медсёстры. Приказ о переводе остался, и стимулирующую за квартал ей не дали — минус шесть тысяч в месяц. Она взяла подработку: ходила по вечерам ставить уколы и капельницы на дом, по адресам, в основном на Заводской.
— Ты, конечно, добилась своего, — сказала ей Валентина Петровна как-то в бытовке, без злобы. — Матрас у него теперь лучше, чем у меня дома.
— Валентина Петровна, я вам зла не хотела.
— Да я знаю, что не хотела. Ты просто первый год не понимаешь, а потом поймёшь.
— Что пойму?
— Что их тридцать.
Марина не стала спорить. Она правда не знала, что ответить, потому что их действительно было тридцать, а она переворачивала одного, и то только в свою смену.
График над кроватью висел уже третий месяц, помятый, с исправлениями. Кирилл научился пользоваться им как оружием: когда кто-то заходил в палату, он говорил в потолок: «Одиннадцать сорок. Меня в десять переворачивали». Сначала это бесило всех. Потом привыкли. Гена ворчал, что «завёл будильник», но переворачивал, потому что теперь в палату два раза в неделю заходил Павел Игоревич и смотрел рану сам.
Рана к декабрю уменьшилась примерно на треть. Хирург сказал: «Ну вот, теперь хотя бы не позорно», и это была самая большая похвала, которую в отделении слышали за год.
На улицу его вывезли в первое воскресенье декабря, в тихий день, когда снег уже лежал, но был ещё чистый. Марина договорилась заранее, написала заявление — потому что иначе никак, — и Сергей Аркадьевич подписал, сказав только: «На каталке. И чтоб через двадцать минут был в палате». Каталку с трудом протащили через вторые двери, порог пришлось перекладывать доской. Тащили втроём: Марина, Тамара Ивановна и Гена, который пришёл в свой выходной и всю дорогу говорил, что колесо заклинило и что так делать нельзя.
На крыльце Кирилла завернули в одеяло по подбородок и подняли изголовье. Он зажмурился от белого и минуту ничего не говорил. Мать стояла сбоку и держала его за плечо, хотя он этого не чувствовал.
— Гаражи стоят, — сказал он наконец.
— Стоят, — согласилась Марина.
— Я думал, их снесли. Их же собирались.
— Собираются до сих пор.
Из-за угла вышел покурить санитар из первого отделения, посмотрел на них, кивнул и отошёл. Мимо проехала машина. Где-то за забором лаяла собака, долго, монотонно, и Кирилл слушал её так, будто это было что-то интересное.
Через двадцать минут у Марины пиликнул телефон в кармане — Даша, 5,2, ровная стрелка. Она посмотрела на экран и убрала.
— Замёрз? — спросила она. — Заходим?
Он повёл головой вбок, к дороге, и сказал:
— Нет. Ещё постоим.
