— Паспорт у неё забери, — сказал брат. — Хотя бы на пару дней. Пока не остынет. Я сначала решила, что Сергей совсем потерял чувство меры. Мы стояли в моей прихожей, он даже куртку не снял, говорил тихо, чтобы мама не услышала из комнаты. Ей было семьдесят семь. Не семнадцать. Паспорт лежал в её сумке, сумка — на стуле в гостиной. И мой пятидесятидвухлетний брат предлагал мне спрятать документ взрослой женщины, потому что она объявила, что собирается замуж.
— Ты себя слышишь? — спросила я. — Я прекрасно себя слышу. А ты её вообще слышала? Три месяца знакомы. Три! Уже в ЗАГС собрались. С мамой мы как раз услышали всё днём. Она пригласила нас с Сергеем «на пирог», а когда мы сели, поставила чашку и сказала: — В общем, дети, я решила расписаться с Николаем.
Сказала так буднично, будто записалась поменять окна. Николая мы знали. Не близко. Он жил в соседнем районе, познакомились они в библиотеке на встрече с писателем. Маме нравились такие встречи, она ходила одна, потом рассказывала, кто что сказал. Несколько месяцев назад в рассказах появился Николай Петрович. Сначала «мужчина, который спорил с ведущим», потом «Николай помог донести книги», потом «мы с Николаем ходили на выставку».
Мне это даже нравилось. Мама последние годы стала реже куда-то выбираться. Не из-за здоровья — просто подруги разъехались, часть занята семьями, вечерами проще включить телевизор. С Николаем она снова начала покупать билеты в театр, надевать серьги, которые долго лежали в коробке, и однажды позвонила мне из кафе в девять вечера. Я тогда пошутила: «Гулящая женщина». Она засмеялась.
Сергей не смеялся с самого начала. — Что за Николай? — спрашивал. — Где работал? Квартира есть? Дети? Мама отвечала через раз. Николай был инженером, давно не работал, жил один, у него взрослая дочь в другом городе. Разведён много лет. Никакой загадочной биографии, насколько мы знали. Но слово «замуж» превратило брата в следователя.
— Зачем? — спросил он у мамы прямо за столом. — Вы же можете просто встречаться. — Можем. А можем расписаться. — Ради чего? Мама подняла брови. — Серёжа, когда ты женился, я не спрашивала «ради чего». — Мне было двадцать пять. — И что, в двадцать пять брак нужен, а в семьдесят семь запрещён? Он начал объяснять про имущество, пенсии, квартиры, мошенников. Я видела, как мама постепенно перестаёт улыбаться. Николай ещё не успел войти в нашу семью, а уже был подозреваемым.
— Он знает, что квартира твоя? — спросил Сергей. — Представь себе, знает, где я живу. — А что у него с жильём? — Есть квартира. — Документы видела? Мама поставила чашку. — Всё. Пирог ешьте сами. Она ушла в комнату. Сергей проводил её взглядом и сказал мне: — Ты-то чего молчишь?
Я молчала потому, что тоже испугалась. Не так, как он. Но внутри сразу появились мысли: а вдруг Николай действительно рассчитывает на квартиру? А вдруг мама торопится? А вдруг через полгода они поссорятся, а разбираться придётся нам? Я не считала мать беспомощной, но слово «семьдесят семь» само запускает в детях странный механизм: вдруг человек перестал понимать жизнь ровно в тот момент, когда принял решение, которое тебе не нравится.
Поэтому сказала: — Мам, можно хотя бы не спешить? Из комнаты ответили: — Я двадцать лет никуда не спешила. После пирога Сергей поехал ко мне. Именно тогда предложил забрать паспорт. — Нет, — сказала я. — Тогда хотя бы поговори с Николаем. — О чём? — Нормально поговори. Мужчина с мужчиной со мной не хочет, пусть с тобой. — Я не мужчина.
— Не цепляйся. Оказалось, брат уже звонил Николаю. Где взял номер — у мамы в телефоне, когда она оставила его на кухне. Позвонил и спросил прямо, какие у него намерения насчёт жилья. Николай ответил, что обсуждать с ним личные дела не собирается, и положил трубку. Я разозлилась уже на Сергея. — Ты лазил в мамин телефон? — Не лазил. Номер посмотрел.
— Без спроса. — Я её сын. Вот эта формула появлялась всё чаще: я сын, значит, имею право. На номер, на вопросы, на контроль, почти на паспорт. На следующий день мама позвонила мне сама. — Лена, приезжай одна. Я приехала вечером. Она была спокойная, даже слишком. На столе лежала папка. — Вот, — сказала. — Раз уж вы решили, что я совсем из ума выжила.
В папке были документы на квартиру, выписка, какие-то справки, копия проекта брачного договора. Я удивилась. — Это что? — Мы с Николаем сходили к юристу. До вашего семейного следствия. Они заранее решили, что каждый сохраняет своё имущество. Никаких переоформлений, продаж, общих крупных счетов. Жить планировали то у мамы, то у Николая, потом посмотреть. Расходы — отдельно и вместе по договорённости. Даже обсуждали, как не создавать проблем взрослым детям.
— Мам, ты могла сказать. — А вы могли спросить, что я уже сделала, прежде чем спрашивать, видела ли я его паспорт. Мне стало стыдно. Но тревога полностью не исчезла. — Три месяца — всё равно быстро. — Для кого? — Для брака. Мама посмотрела на меня. — Лена, мне семьдесят семь. Я не хочу пять лет проверять, достаточно ли человек надёжен, чтобы потом в восемьдесят два разрешить себе радоваться. Я не покупаю квартиру в другом государстве. Я хочу расписаться с мужчиной, с которым мне хорошо.
— А если ошибёшься? — Ошибусь. Ответ был такой простой, что я замолчала. Мы почему-то охотно признаём право молодых на ошибки. Они могут неудачно жениться, сменить работу, переехать. Пожилого человека хотим защитить от любой ошибки так тщательно, что вместе с риском убираем право решать. — Ты его любишь? — спросила я. Мама усмехнулась.
— В вашем возрасте всё надо было обязательно назвать большим словом. Мне с ним интересно. Я жду, когда он позвонит. Если он не приходит два дня, скучаю. Он меня раздражает, когда объясняет очевидное. Я его раздражаю, когда перебиваю. Наверное, достаточно. Я рассмеялась. Потом она сказала: — Только Сергею документы не показывай. Не хочу оправдываться.
Я пообещала. Брат не успокаивался. Нашёл знакомого, который «может проверить человека». Я запретила втягивать меня. Он обиделся. — Потом сама будешь разгребать. — Возможно. — Мама тебе квартиру оставит, поэтому ты спокойная? Фраза ударила неожиданно. — При чём здесь квартира? — При том. Если Николай что-то провернёт, ты первая запоёшь.
Мы поссорились. Я сказала, что он разговаривает так, будто мама уже не человек, а наследство с ногами. Сергей бросил трубку. Через неделю познакомились с Николаем нормально. Мама пригласила меня в кафе, предупредив, что брат не придёт. Николай оказался обычным мужчиной семидесяти пяти лет. Худой, в хорошем пиджаке, немного занудный. Полчаса рассказывал про отопление в старых домах. Мама дважды просила сменить тему. Он обижался на минуту, потом смеялся.
Мне это понравилось больше показательной галантности. Когда мама ушла в туалет, Николай сказал: — Я понимаю вашего брата. — Правда? — У меня дочь такая же. Она уже спросила, не собираюсь ли я переписать квартиру на вашу мать. Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. — И что ответили? — Что если захочу, это всё равно моя квартира. Она обиделась.
Потом посерьёзнел. — Мы оба понимаем возраст. Никто не собирается отнимать у детей время и деньги. Но мне не хочется последние годы жить в режиме, где каждое хорошее решение надо согласовать с комитетом родственников. Фраза про «последние годы» неприятно кольнула, но в ней не было трагедии. Просто люди нашего поколения любят делать вид, что времени бесконечно много. Они — нет.
Свадьбу мама не собиралась устраивать. Хотели расписаться и пообедать в ресторане с детьми. Сергей заявил, что не придёт. — Я не участвую в этом цирке. Мама ответила: — Не участвуй. Я ждала, что она расстроится. Расстроилась. Но не стала отменять. За три дня до регистрации Сергей приехал ко мне снова. — Я всё-таки думаю, надо что-то делать.
— Что именно? — Она же ещё может передумать. — Может. Сама. — Ты вообще на чьей стороне? — На стороне маминого права выбрать. — А если её обманут? — Тогда будем помогать. Как она помогала нам, когда мы ошибались. Брат сел и впервые за всё время замолчал надолго. Потом сказал: — Мне страшно. Вот это уже был Сергей, а не следователь.
Ему было страшно, что мама станет жить с чужим человеком. Что кто-то другой будет первым узнавать, как она себя чувствует, куда собирается, что ей нужно. Сергей жил рядом и двадцать лет был главным помощником. Николай забирал не квартиру. Он забирал привычное место сына. — Ты думаешь, она теперь тебе не позвонит? — спросила я. — Не знаю.
— Так спроси её об этом. Не про документы. На регистрацию брат всё-таки пришёл. Опоздал на десять минут, встал у двери, хмурый. Мама увидела и ничего не сказала. Только лицо изменилось. После ЗАГСа мы сидели в небольшом ресторане. Дочь Николая приехала из другого города. Она тоже держалась напряжённо. Забавно: два взрослых ребёнка сидели по разным сторонам стола и одинаково следили, кто кому наливает чай.
В какой-то момент Николай сказал: — Давайте сразу: квартиры никто ни у кого не отнимает. Можете поесть спокойно. Мама ударила его салфеткой по руке. — Коля, перестань. Мы все засмеялись. Даже Сергей. Первые месяцы брака прошли не идеально. Мама раздражалась, что Николай оставляет чашки где попало. Он — что она включает телевизор слишком громко. Два раза они ночевали по отдельности в своих квартирах и всерьёз обсуждали, не зря ли расписались. Сергей, услышав о первой ссоре, почти сказал «я же говорил». Я посмотрела так, что он проглотил.
Они не стали продавать жильё и съезжаться окончательно. Решили жить неделю у одного, неделю у другой — потом вообще перестали считать дни. Иногда мама звонит мне и говорит: — Я сегодня у себя, от Николая отдыхаю. А вечером отправляет фотографию: он всё-таки пришёл и чинит ей лампу. Сергей привык медленнее. Однажды приехал без звонка, открыл дверь своим старым ключом и увидел Николая в халате. После этого мама забрала ключ.
Брат обиделся. — Я двадцать лет заходил. — Двадцать лет я жила одна. Теперь спрашивай. Тяжёлый разговор, но нужный. Недавно мама попросила нас обоих приехать помочь переставить шкаф. Мы пришли. Николай тоже был. Четыре человека час спорили, куда двигать тяжёлую мебель. В итоге поставили почти там же, где стояла. На кухне Сергей вдруг спросил:
— Мам, а паспорт-то где хранишь? Я чуть не подавилась чаем. Мама посмотрела на него. — В сейфе. От тебя. Николай засмеялся первым. Потом я. Потом и Сергей. После он подошёл ко мне в прихожей. — Ты ей рассказала? — Про паспорт? Нет. — Откуда знает? — Потому что ты её сын. Она тебя знает пятьдесят два года. Сергей покачал головой.
Мама вышла проводить нас и сказала: — Дети, я вас люблю. Но следующий мой брак согласовывать не буду. — Следующий? — одновременно спросили мы. Она закрыла дверь, смеясь. И я подумала: хорошо, что паспорт всё это время лежал там, где ему положено. У хозяйки собственной жизни.
