Кота звали Барсик, хотя барса в нём не осталось.
Когда-то, лет пятнадцать назад, он был рыжий, наглый, толстый и ходил по квартире Любы так, будто это не хрущёвка, а его министерство. Ложился посреди коридора, садился на свежую газету — если читают не его, значит, беспорядок — и держал под диваном запас ворованных батонов.
Теперь он был старый. Рыжина выцвела, как занавески на солнечной стороне. Ухо рваное, глаз слезится, хвост тонкий, походка осторожная, будто пол мог вспомнить старые обиды и уйти из-под лап.
Тётя Люба умерла в среду утром, без последних слов. Соседка Тамара Ивановна принесла молоко, постучала, позвала дворника, приехали врачи. В квартире пахло валокордином, кошачьим кормом и вчерашней гречкой. Барсик сидел на табуретке у окна и смотрел на всех так, будто это не хозяйка умерла, а люди опять устроили глупость.
Родня собралась в субботу после похорон. Стало тесно от чёрных курток, пирожков, мокрых следов и чужого шёпота. Говорили тихо: в старых домах тихий голос кажется приличнее. Вещи разошлись сами: Вера Павловна забрала тонометр — «японский, точный», Сергей — стремянку, Марина — ёлочные шары, Светка — старый плед, потому что «винтаж заходит».
Только Барсик не расходился. Он сидел под кухонным столом, между ног и сумок. Миски стояли у батареи: в одной подсох корм, в другой плавала шерстинка. Никто не смотрел дольше секунды.
Первой не выдержала Вера Павловна — голосом человека, который ставит на стол не чайник, а мину:
— Надо решать с котом.
И все сразу нашли дела: Марина — чашки, Сергей — чёрный экран телефона, Светка — окно, Тамара Ивановна — полотенце на духовке.
— Я бы взяла, — сказала Вера Павловна, и по кухне пошёл первый тонкий слой вранья, — но у меня давление. И аллергия началась. На всё. Даже на укроп.
Сергей вспомнил про Рекса, который «кота порвёт». Рекс был мопс с глазами печального бухгалтера и порвал только тапок, но спорить никто не стал. Светка сказала честно: съёмная квартира, хозяйка убьёт, и страшно, что кот умрёт у неё. За честность на неё посмотрели плохо: в семье она считалась грубостью, если не совпадала с общей ложью.
Марина молчала. Дома бегали две причины — Артём восьми лет и Ксюша пяти, обе умели тискать всё живое до состояния коврика. Ещё были новая кухня, кредит и муж Олег, который при слове «кот» делал лицо, будто ему предлагают мусорный контейнер в спальню.
Олег приехал как грузовая сила: вынести мешки, отвезти Веру Павловну, проверить кран. Человек прямой, плотный, с лицом «не усложняйте». Животных он не любил: «Шерсть, запах, паразиты. В квартире должен жить человек, а не ферма». Светка звала его сухарём: сухари хотя бы не линяют.
Тамара Ивановна робко предложила «в добрые руки» — фраза прозвучала как молитва, которую никто не умеет дочитать. Добрые руки всегда были где-то далеко, в другой жизни. Сергей сказал про приют.
— Как в приют? Люба его с котёнка держала.
— Ну а что делать? Там ухаживают.
— Ухаживают, — хмыкнул Олег от стены. — Очередь из санитаров с массажем лап.
Сергей огрызнулся: а ты что предлагаешь? Олег пожал плечами: ничего, он вообще животных в квартире не понимает.
В этот момент Барсик вышел из-под стола. Выбрался боком, зацепился за пакет, посмотрел слезящимся глазом и пошёл в комнату. Остановился у тапок тёти Любы. Старые, серые, растоптанные внутрь, они стояли у кресла, и их никто не забрал. Тонометр забрали, стремянку забрали, плед забрали, а тапки остались как две ненужные лодки. Кот понюхал один, сел рядом и отвернулся к стене.
На кухне стало неудобно. Не грустно даже — именно неудобно, как бывает, когда кто-то не вовремя сказал правду, хотя рта не открывал.
— Может, усыпить? — тихо обронил Сергей.
— Кому лучше? — спросил Олег, держа отвёртку. — Мучить — это когда живого таскают по родственникам, и каждый доказывает, почему у него квартира слишком приличная для чужой старости.
Вера Павловна поджала губы: не надо хамить, тут всем тяжело.
— Всем, — согласился он. — Кроме кота. Ему, видимо, весело.
Сергей напомнил, что Олег сам животных терпеть не может.
— Потому что приют — это не мусорка с вывеской «сердце», — сказал Олег и сам не понял, зачем. Слова вышли мягче, чем надо, и он разозлился. — Ладно. На пару дней заберу. Пока ищете. Только без ваших «ой, он тебя выбрал». Никого он не выбирал. Просто вы все слились.
Кота собирали как дальнего родственника в санаторий: корм, миски, подстилку, игрушечную мышь без хвоста. Переноски не нашли — взяли корзину для белья. Барсик забивался за кресло, под комод, за холодильник, шипел так, будто в нём проснулась вся лесная родня. Когда Олег полез за ним, кот вцепился в рукав.
— Вот, — сказал Олег, глядя на четыре полосы. — Нормальный характер. Не то что у некоторых.
В корзину кота всё-таки посадили. Он молчал, глядя на родственников. Это было хуже шипения.
В машине Марина ждала взрыва. Олег вёл молча, из-под куртки торчал рыжий нос.
— Это временно, — напомнила она.
— Нет, Марин, я думал усыновить, фамилию дать.
— Дети обрадуются.
— Дети обрадуются гранате, если она мигает.
Дома всё пошло, как он предсказывал. Ксюша завизжала, Артём сунул пальцы в корзину и получил шипение. Олег поставил корзину в ванной и сказал детям, что кот — не игрушка и не бесплатное приложение к выходным. Барсик вышел через двадцать минут, обошёл ванную и сел под раковиной.
— Он страшненький, — шепнула Ксюша.
— Ты по утрам тоже не выставка, — ответил Олег.
Первую ночь кот провёл под ванной. Не ел, не пил, только скрёбся, и каждый скребок звучал Олегу как упрёк. Утром он сел на край стиральной машины и сказал в темноту:
— Ну что, министр? Забастовка?
Поставил воду и ушёл. Через час вода была тронута — не выпита, а именно тронута, стариковски, осторожно. Он заметил и не сказал Марине.
На второй день Барсик описал коврик. Олег молчал так страшно, что Марина приготовилась защищать кота. Но он снял коврик, замочил, открыл окно и взял телефон.
— Куда звонишь?
— В ветеринарку. Если старик начал мимо лотка — либо стресс, либо здоровье. Проверяется.
— Откуда ты знаешь?
— Интернет есть не только у умных.
В ветеринарку он поехал один, сказав, что «по пути», хотя пути там не было. Врач говорила про почки, зубы, возраст, влажный корм. Барсик дрожал на столе. Олег положил ладонь рядом — не на кота, просто рядом, и кот подвинулся. Когда назвали сумму, лицо у Олега стало каменным. Дома чек он сунул в карман: не хотел разговора, где каждый рубль — доказательство чувств.
С того дня квартира начала меняться. Лоток с высокими бортами, потом второй — первый «дурацкий, низкий». Корм для пожилых кошек, ценой как из мяса единорога. Кактус с подоконника убрал, у батареи постелил полотенце. И всё это — ворча: шерсть везде, кот бесит, не кот, а пенсионный фонд на лапах. Но вечером он крошил таблетку в корм так аккуратно, будто собирал часовой механизм, и сидел рядом, пока Барсик не закончит. Не гладил. Просто сидел.
Однажды Артём ночью вышел попить и увидел отца на полу у батареи.
— Пап, тебе плохо?
Олег поднял голову — щека отпечаталась узором линолеума.
— Мне отлично. Охраняю корм от твоей матери.
Под батареей спал Барсик, и лапа его лежала на Олеговом рукаве. Артём рассказал Ксюше, Ксюша — Марине. Марина за завтраком только посмотрела на мужа, а он сделал вид, что изучает банку кофе.
Через неделю позвонила Вера Павловна: нашли ли кого? Тут же предложила деревню, женщину с домом, которая «берёт за корм небольшую помощь». Олег выключил плиту.
— Барсик городской. Он в деревне первый день выйдет, и его трактор морально задавит.
— Ты же говорил, временно, — не выдержала Марина.
— Временно и говорю. Пока он не умер.
Слова вышли грубо, даже дети перестали хрустеть хлопьями. Олег пожалел, но назад не забрал, не умел. Только снял сковородку так резко, что желток лопнул.
— Мы держим, — сказала Марина в трубку.
— Но вы же не обязаны! — обрадовалась Вера Павловна так быстро, что стало ясно: звонила она не кота спасать, а совесть проверить.
В тот же вечер Олег вычёсывал кота новой мягкой щёткой.
— Ты же говорил, животные — грязь.
— Так я грязь и убираю.
Барсик выгнул спину и впервые замурчал — тихо, со сбоями, как старый холодильник.
— Это он ломается? — спросил Олег, и Марина отвернулась, чтобы не рассмеяться.
Сороковой день по тёте Любе отмечали у Веры Павловны. Про кота заговорили ближе к чаю, и Сергей сказал, что надо решать окончательно: Олег не обязан.
— Я и не обязан, — отозвался Олег от окна. На телефоне у него уже стояло напоминание «Барсик таблетка 21:00», но он его не показывал. — Я оставляю.
Светка подняла брови:
— Ты?
— А что, надо комиссию собрать?
— Ты же сам говорил, — усмехнулся Сергей.
— Я много чего говорил.
— И что изменилось?
Олег посмотрел на него долго, устало:
— У него миска у нас стоит.
Все ждали признания, что кот «отогрел сердце». Олег ничего такого не дал. Поставил чашку и спросил, где мусорные пакеты. Сергей больше не предлагал приют, а Вера Павловна была обижена: вроде кот устроен, но доброе сердце получилось не у неё.
Дома Олег поставил у окна вторую табуретку — Барсик уже не мог запрыгивать на подоконник с пола. Подложил картонку, проверил, не шатается ли.
— Он всё равно туда не полезет, — сказала Марина.
— Полезет. У него дела.
Барсик стоял рядом, маленький, облезлый, с хвостом трубой не до конца. Запрыгнул не с первого раза, соскользнул. Олег дёрнулся, но не помог, отодвинул Ксюшу:
— Сам.
Кот собрался, запрыгнул на табуретку, потом на подоконник и устроился между алоэ и термометром. За окном шёл мелкий снег. Олег стоял рядом и делал вид, что проверяет окно.
В мае позвонил Сергей: у них не стало Рекса, мать теперь готова взять кота, чтобы не одной. «Он же всё-таки Любин». Олег посмотрел в комнату — Барсик спал на его рабочей кофте с выражением старого начальника, который всех переживёт из вредности.
— Поздно. Он прописался.
— Олег, юридически коты не прописываются.
— Умные люди тоже не всегда, Сергей, но живут же.
После разговора Олег пошёл мыть миски — тщательно, с содой, хотя раньше пил чай из треснутой кружки: «кипяток всё убьёт».
— Ты стал мягче, — сказала Марина.
— Я стал чаще мыть пол. Не путай.
Она обняла его со спины. Он стоял напряжённо, как человек, застигнутый за чем-то слишком личным, потом положил мокрую руку поверх её — быстро, почти сердито.
Летом тётину квартиру окончательно освобождали. В прихожей Олег нашёл те самые серые тапки. Хотел выбросить, но остановился. Такие вещи не хранят: в них нет красоты, только след ноги, продавленный годами. Он положил их отдельно, сказав себе, что коту нужен знакомый запах, и тут же обозвал себя идиотом. Дома Барсик долго нюхал тапки, потом лёг рядом, но не на них, будто понимал границу. Через неделю один тапок Олег выбросил, второй оставил у батареи — просто кот там спал лучше.
Осенью Барсик почти не выходил из кухни, и Олег перестал раздражаться на шерсть. Если день проходил без рыжего пуха на чёрных штанах, он становился мрачнее. Светка предлагала сделать из кота блог, но Олег запретил: «Он тебе не контент». Одна фотография всё же осталась — в его телефоне: Барсик на рабочей куртке, морда сердитая даже во сне, на заднем плане детский рисунок Ксюши, рыжий кот размером с дом.
В ноябре Барсик перестал есть. Ветеринарка, капельница, разговоры про возраст — слова произносили мягко, а они всё равно падали как кирпич. Вера Павловна позвонила сказать: жалко-то как, всё-таки Любин. Олег разозлился внутри. Любин. Пока надо было брать — ничей; пока корм, врач, ночи, таблетки — ваш; а как жалеть издалека — сразу Любин. Он ничего не ответил, только накрыл кота старым полотенцем: тот стал мёрзнуть.
Ночью Барсик не смог запрыгнуть на табуретку. Марина вышла на кухню:
— Может, поднять?
Олег покачал головой. Кот пробовал лапой, отступал, снова пробовал. На третий раз запрыгнул, криво и тяжело, почти упал. Олег подставил ладонь — не поднял, только не дал сорваться. Барсик добрался до подоконника и лёг на тёплой доске над батареей. Утром он ещё был там. Олег не пошёл на работу, сказал, что простыл. Никто не поверил, но никто не спорил.
Кот умер днём, когда в квартире было тихо. Олег чинил Ксюшин стул. Старый холодильник щёлкнул, за стеной сосед включил дрель, а Барсик просто перестал дышать. Без сцены, без последнего мяу, без благодарного взгляда. Олег ещё минуту крутил шуруп, потом положил отвёртку.
Похоронил он его за гаражами, под рябиной. Не во дворе, где бегают дети, и не на помойке, как посоветовал бы прежний он. Земля была мёрзлая сверху, мокрая снизу; куртка промокла, руки заледенели, и он матерился тихо, зло, по делу. Дома вымыл миски, снял с батареи полотенце, вытряхнул в окно рыжую шерсть и замер. Шерсть не улетала красиво — просто липла к мокрому подоконнику.
Вечером плакала Ксюша, Артём держался как мужчина, то есть ходил в туалет каждые пять минут. Вера Павловна сказала, что всё к лучшему, он хоть в семье пожил. Сергей прислал грустный смайлик, Светка — «обнимаю». Олег не ответил никому.
Через месяц Марина нашла в шкафу его рабочую кофту, всю в рыжей шерсти.
— Постирать?
Олег стоял у окна, во дворе дворник скалывал лёд ломом.
— Не надо.
Марина положила кофту обратно.
На кухне стало просторнее. Противно просторнее. Никто не орал ночью, не путался под ногами, не смотрел с подоконника на двор с видом председателя комиссии. Миски исчезли, полотенце исчезло. Табуретка у окна осталась: Олег цеплялся за неё бедром и ругался, но не убирал.
Весной, когда снег сошёл грязными кусками, во дворе появилась кошка. Чёрная, молодая, с белой грудкой, наглая до невозможности, она сидела у подъезда и орала так, будто имела справку на всю территорию.
— Пап, смотри, — сказала Ксюша. — Она голодная.
— Все голодные.
Кошка пошла за ним до двери, у лифта села на коврик и умылась.
— Мы же не возьмём? — осторожно спросила Марина.
Олег посмотрел на кошку, кошка — на него. В её взгляде не было просьбы, только уверенность, что человек создан открывать двери, покупать корм и страдать.
Лифт открылся. Олег зашёл, придержал двери и сказал детям:
— Руки после улицы помыть.
Кошка вошла в лифт первой.
