Фёдор Лукич в тот день надел белую рубашку и весь утренний обход из-за этого злился. Рубашка тянула под мышками, ворот давил шею, а рукава постоянно лезли из-под старой спецовочной куртки. Он купил её три года назад на похороны двоюродного брата и с тех пор доставал только по большим случаям. Сегодня, значит, был большой случай: в городском Доме культуры вручали грамоты лучшим работникам жилищно-коммунального хозяйства.
— Ты хоть ботинки нормальные надень, — сказала диспетчер Наташа, когда он зашёл в контору управляющей компании. Фёдор Лукич отмахнулся: в одних, мол, ходит, другими тараканов пугает. Наташа напомнила, что там будет глава района, на что он буркнул, чтобы тот свои и надевал.
Она хмыкнула, но всё равно посмотрела на него ласковее обычного. Фёдор Лукич это заметил и сразу сделал лицо злее. Он не любил, когда на него смотрели как на юбиляра, больного или памятник. Все три состояния, по его мнению, были одинаково унизительны.
В управляющей компании он работал сорок один год. Сначала слесарем в ЖЭКе, потом мастером участка, потом снова слесарем, потому что мастером надо было ходить на совещания и говорить “возьмём на контроль”. Фёдор Лукич на контроль ничего брать не умел. Он умел перекрыть стояк, разобрать сгнившую резьбу, найти вентиль там, где по схеме его быть не должно, и по звуку определить, где труба “поёт” перед тем, как лопнуть.
Жильцы его не любили. Вернее, любили выборочно: пока вода текла туда, куда надо, он был “наш Лукич, золотые руки”; стоило ему сказать, что кран куплен дешёвый и через месяц потечёт, сразу становился хамом. Он и правда был хамоват. Мог сказать женщине с маникюром, чтобы не тыкала ему телефоном, он трубу чинит, а не в кино снимается. Мог отказать пенсионеру, если тот начинал с крика. Мог взять бутылку от благодарного жильца, а потом отдать её дворнику, потому что сам давно пил только чай и таблетки от желудка.
Святым он не был. Просто работу свою знал и терпеть не мог, когда её превращали в театр.
К одиннадцати все в конторе уже пахли духами и нервами. Начальник управляющей компании, Кожухов, бегал с телефоном и то поправлял галстук, то орал в коридор, где, мол, Лукич, и только бы он опять не полез в подвал. Фёдор Лукич отозвался, что тут он. Кожухов оглядел его с ног до головы и принялся командовать: куртку снять перед выходом, руки вымыть и ничего лишнего со сцены не говорить. Фёдор Лукич ответил, что говорить и не собирался. Кожухов обрадовался: вышел, получил, пожал руку, улыбнулся. Кому улыбаться, уточнил Фёдор Лукич. Всем, сказал начальник. А у него, ответил Лукич, лицо не для всех.
Кожухов поморщился, но сдержался. Ему сегодня нужен был не Фёдор Лукич, а картинка: старый работник, сорок лет в системе, преемственность, уважение к человеку труда. Лучше бы этот человек труда был поглаже и помоложе, но другого с таким стажем у них не имелось.
Сам Фёдор Лукич делал вид, что грамота ему безразлична. Говорил Наташе, что это бумажка, ею даже трубу не обмотаешь. Но утром всё-таки побрился тщательнее обычного, нашёл в шкафу одеколон “Шипр”, который дочь подарила ещё на шестидесятилетие, и полчаса чистил старые туфли. Не для Кожухова. Не для главы района. Просто за сорок один год ему ни разу ничего не вручали на сцене. Обычно благодарность выглядела так: “Лукич, сбегай ещё в девятый, там опять течёт”.
Он не признавался себе, что хочет выйти. Хоть раз. Не ради аплодисментов. Ради того, чтобы фамилию произнесли правильно.
В половине двенадцатого они должны были ехать в Дом культуры. Машина уже ждала у входа. Кожухов посадил в неё бухгалтера, мастера по благоустройству и Фёдора Лукича, как самый неудобный экспонат. Но едва Фёдор Лукич сел, у Наташи на столе зазвонил внутренний телефон. Она подняла трубку, послушала и посмотрела в окно на машину.
Он этот взгляд знал, и сказал, чтобы она на него не смотрела, хотя окна были закрыты.
Наташа выбежала на крыльцо и затараторила: на Строителей, двенадцать, подвал, после утреннего отключения вода не пошла по третьему подъезду, в тридцать шестой лежачая женщина, соседка звонит, говорит, запасов нет, мастер молодой туда съездил, не нашёл задвижку.
Кожухов сразу поднял руку: сегодня нет, пусть аварийка. Наташа возразила, что аварийка на прорыве у детсада, там до вечера не освободятся. Кожухов взвился, что теперь, награждение срывать.
Фёдор Лукич вылез из машины и спросил, где ключи от подвала. Кожухов почти сорвался: через сорок минут торжественная часть, его первым вызывают. Лукич посоветовал вызывать задвижку, может, она выйдет. Кожухов напомнил, что это городское мероприятие, на что Фёдор Лукич спокойно, даже лениво, ответил, что у людей вода не городская. От этого Кожухов разозлился сильнее и выдал последнее: полчаса и обратно, он его сам на сцену вытащит, хоть в сапогах. В сапогах мне удобнее, сказал Лукич.
На Строителей, двенадцать, был типичный пятиэтажный дом с облупленной штукатуркой и лавкой у подъезда, где сидели две женщины, способные одновременно жаловаться и чистить семечки. Подвал открылся со второго раза. Молодой слесарь Артём, которого отправляли утром, стоял у входа с виноватым лицом и оправдывался: смотрел, мол, там по схеме одна задвижка, а в реале три, и две не крутятся. Фёдор Лукич посоветовал повесить схему на стену любоваться и потребовал фонарик.
В подвале пахло мокрым бетоном, ржавчиной и кошками. Лампочка у входа горела вполнакала, дальше начиналась темнота. Фёдор Лукич шёл уверенно, хотя глаза уже видели хуже, а колено после зимнего падения ныло на сырости. Он помнил этот дом. В семидесятых здесь ставили трубы с таким расчётом, будто советская власть вечная, а слесарь бессмертный.
Артём посветил на трубу: эта не идёт. Фёдор Лукич потрогал вентиль, прислушался, потом ругнулся тихо, без злости, как человек, здоровающийся со старым врагом. Не тот, сказал он: третий подъезд на обратке сидит, там перемычка за стеной, за хламом, и кто только тут склад устроил.
За стеной действительно стояли старые двери, санки, коробки и два мешка с неизвестным прошлым. Артём стал оттаскивать, пыхтя и пачкая рубашку. Фёдор Лукич снял пиджак, потом белую рубашку сверху прикрыл спецовочной курткой, но было поздно: манжета уже зацепила грязь.
Телефон зазвонил через десять минут. Кожухов спросил, где он. В Париже, на показе труб, ответил Лукич. Кожухов сказал, что не смешно, выход через пятнадцать минут, машина ждёт. Пускай едет, отозвался Фёдор Лукич. Кожухов взвыл, что его сейчас объявят, а Лукич посоветовал объявить, что он занят. Чем занят, чёрт тебя дери, рявкнул начальник.
Фёдор Лукич посмотрел на трубу, на Артёма, который бился с закисшим вентилем, на капли воды, собирающиеся по шву, и сказал: тем, за что грамоту дают. И отключил.
Вентиль не шёл. Ни ключом, ни рывком, ни матерным словом. На третьем рывке у Фёдора Лукича потемнело в глазах, и он сел на корточки, делая вид, что рассматривает резьбу. Артём осторожно предложил вызвать аварийку. Фёдор Лукич ответил, что аварийка вечером скажет “резать надо” и оставит дом без воды до утра, и потребовал маленький ключ — не тот, который блестит, а тот, который страшный.
Артём подал старый газовый ключ с изолентой на ручке. Этим ключом Фёдор Лукич работал ещё тогда, когда Артём, наверное, только учился завязывать шнурки. Вентиль поддался не сразу. Сначала скрипнул, будто обиделся. Потом пошёл на четверть оборота. Потом ещё. Где-то в стене глухо вздохнула труба.
Сверху, из подъезда, донёсся женский голос: пошла, вода пошла. Артём улыбнулся и спросил, всё ли. Фёдор Лукич не улыбнулся: всё — это когда проверим, что нигде не рвануло.
И тут как раз рвануло. Не сильно, но неприятно: на старом соединении брызнуло веером, прямо в сторону стены и проводов. Артём отскочил, выругался. Фёдор Лукич бросился к трубе, прижал тряпку, крикнул, чтобы тот скорее давал хомут.
Полчаса стали часом. Белая рубашка под курткой промокла, колено саднило, ладони свело. В какой-то момент телефон снова зазвонил, но он даже не посмотрел. Артём пытался помочь, но руки у него дрожали. Фёдор Лукич вдруг понял, что парень не ленивый, не бестолковый, просто его учили по заявкам, а не по домам. По заявке можно закрыть пункт. Дом надо знать, как больного родственника: где у него шрам, где слабое место, где врёт.
Когда хомут встал, вода перестала бить. Осталась только мелкая дрожащая капля, которую утром можно будет добить нормально. Фёдор Лукич поднялся и почувствовал, что спина не хочет быть частью его организма.
У входа в подвал стояла женщина лет сорока в домашней кофте. В руках у неё была трёхлитровая банка. Она поблагодарила: у них мама лежит, она уже не знала, чем её умыть, магазинная вода кончилась. Умывать надо было раньше запасать, буркнул Фёдор Лукич. Она опустила глаза. Артём посмотрел на него с укором. Фёдор Лукич сам услышал, как гадко получилось, но назад слова не взял, только добавил, что сейчас стояк промоется, минут десять пусть не пьют, ржа пойдёт. Она ушла, поблагодарив ещё раз.
Артём молчал. Чего, спросил Фёдор Лукич. Ничего, ответил тот. Вот и ничего, сказал Лукич: интеллигентами будете, когда трубы пластиковые везде поставят.
На улицу они вышли в два часа. В Доме культуры к этому времени уже, наверное, пели гимн коммунальному хозяйству и фотографировались у баннера. Фёдор Лукич сел на лавку у подъезда. Женщины с семечками смотрели на него с интересом и спросили, не он ли им воду сделал. Нет, Пушкин, ответил он. Чего злой-то, спасибо ведь говорят. Говорите громче, отозвался он, а то глава района не услышит. Женщины не поняли, но на всякий случай замолчали.
В контору он вернулся ближе к трём. В коридоре было пусто. На стене висели объявления: “Своевременно оплачивайте услуги ЖКХ” и “Ваш комфорт — наша работа”. Фёдор Лукич оставил грязные сапоги у батареи и прошёл в диспетчерскую.
Наташа сидела за столом, перед ней лежал букет с целлофаном и грамота в синей папке. Живой, спросила она. Пока да, но это временно. Кожухов тебя убьёт, сказала Наташа. Пусть берёт талон, ответил он.
Она подвинула папку и рассказала: передали, на сцене его три раза звали, потом Кожухов вышел сам, сказал, что он на аварийной заявке, все похлопали, а потом начальник пожаловался, что Лукич выставил его идиотом. А в чём неправда, спросил Фёдор Лукич.
Наташа хотела улыбнуться, но не смогла. Развязала целлофан на букете, поправила одну гвоздику и сказала, что там, говорят, красиво было: свет, музыка, экран, его фотографию показывали, старую, где он у котельной. На ней я похож на задержанного, отозвался он. Тебе должны были руку пожать, сказала Наташа. Переживу, рука целее будет.
Он взял грамоту. Бумага была плотная, блестящая. “За многолетний добросовестный труд, высокий профессионализм и вклад…” Дальше он читать не стал. Фамилию написали правильно: Фёдор Лукич Савельев. Даже отчество не перепутали. От этого стало неожиданно обидно. Если бы ошиблись, можно было бы отмахнуться. А так бумага вроде была его. Только момент уже прошёл, как автобус из-под носа.
Наташа спросила, заберёт ли он домой. Зачем, отозвался он. Ну как зачем, повесишь. У меня стены не виноваты, сказал он и положил папку на край стола. Наташа вздохнула и упрекнула: хоть раз мог бы порадоваться. Я радуюсь, ответил он, внутри, там безопаснее.
Кожухов появился через час. Лицо у него было красное, голос сдержанный — значит, злость уже отлежалась и стала служебной. Он велел Савельеву зайти к нему. Я грязный, сказал Фёдор Лукич. Я заметил, ответил начальник.
В кабинете пахло кофе и цветами. На столе стояла такая же грамота Кожухову, только в рамке. Фёдор Лукич сел на край стула. Кожухов начал с того, понимает ли он, что сорвал сценарий. У вас сценарий, у нас подвал, ответил Лукич. Не умничай, там люди готовились, администрация, пресса, тебя хотели показать. Я же говорил, лицо не для всех.
Кожухов устало потёр переносицу и сказал, чтобы тот понял, старый чёрт: он не против того, что Лукич поехал, он против того, что тот вечно делает вид, будто всё человеческое — ерунда, ведь его поздравить хотели.
Фёдор Лукич посмотрел на него внимательнее. В голосе начальника вдруг не было начальства. Был человек, которому тоже испортили день, и он не знал, как об этом говорить без приказа. Поздравили, сказал Фёдор Лукич, бумагу дали. Ты мог выйти, пять минут. А если бы там рвануло. Не рвануло же. Потому что я был там.
Они помолчали. Кожухов отвернулся к окну и сказал, чтобы шёл, завтра с утра дооформят акт по Строителей, и рубашку свою пусть выбросит, она умерла на службе. Ей бы тоже грамоту, отозвался Лукич.
Когда Фёдор Лукич вышел, Наташа уже собиралась домой. Она сунула ему букет: забери. Куда я с ним, в автобусе люди подумают, что я жениться еду. Подумать людям полезно, ответила она.
Он всё-таки взял. В маршрутке цветы торчали из сумки нелепо и празднично. Дома он поставил их в банку из-под огурцов. Жил он один, дочь с семьёй в другом районе, заходила редко, но звонила по воскресеньям. На кухне шатался стол. Давно шатался. Фёдор Лукич всё собирался подложить что-нибудь под ножку, но каждый раз забывал, потому что чужие столы, краны и трубы были срочнее собственного.
Грамоту он вечером достал из сумки ещё раз. Положил на стол. Прочитал полностью. “Высокий профессионализм”. “Преданность делу”. “Вклад в развитие городского хозяйства”. Слова были правильные, большие, как новые ботинки не по ноге. Он представил сцену: свет, микрофон, Кожухов с натянутой улыбкой, чья-то тёплая рука, аплодисменты. Представил себя там — мокрые ладони, ворот давит, надо улыбаться. Может, он правда хотел. Может, надо было хоть раз дать людям похлопать, даже если люди не знают, чему хлопают.
Стол качнулся, когда он поставил на него кружку. Чай плеснул на клеёнку.
Фёдор Лукич выругался, поднял ножку стола и оглядел кухню в поисках картонки. Под рукой ничего подходящего не было. Только синяя папка с грамотой. Он постоял, потом вынул лист, сложил вчетверо аккуратно, не поперёк фамилии, а ниже, где были все эти слова про вклад. Подсунул под ножку.
Стол встал ровно.
Наутро Наташа спросила, повесил ли. Фёдор Лукич наливал себе чай из конторского чайника и ответил, что повесил. Где, спросила она. Там, где польза есть, сказал он. Наташа посмотрела на него, покачала головой, но ничего не сказала. Она уже знала: если сейчас начать ругать, он спрячется за грубость. А если промолчать, может быть, когда-нибудь сам расскажет.
Телефон на её столе зазвонил. Она подняла трубку, послушала и прикрыла ладонью микрофон: Строителей, двенадцать, та женщина из тридцать шестой просит передать, что вода чистая пошла, и спасибо. Пусть фильтр меняют, сказал он. Так и передать, спросила Наташа.
Фёдор Лукич взял сумку с инструментами и сказал передать, чтоб первые пять минут после отключения не пили, а спасибо потом, если трубу до зимы дожмут.
Он вышел в коридор. Белую рубашку он утром не надел. В обычной фланелевой было свободнее двигаться и легче дышать. На лестнице Кожухов что-то говорил по телефону про отчёт, благоустройство и уважение к труду. Фёдор Лукич прошёл мимо, не останавливаясь.
В подвале дома на Строителей ещё оставалась та самая капля.
